Феодосия Тихоновна вскинула карабин, прицелилась на бешено скачущей Ночке, прозвучал выстрел. Казак судорожно выпрямился и, схватившись за грудь, упал навзничь. Улагай оглянулся на красных конников, вцепился в луку седла, взлетел на коня. Тот шарахнулся в сторону и с быстротой пули унес генерала. Аншамаха сделал по нему несколько выстрелов из нагана, но промахнулся…
Санитарные дружины разбрелись по полю, отыскивая раненых бойцов. Люба и Соня пробирались с носилками по берегу, покрытому вражескими трупами, убитыми лошадьми: Внезапно до их слуха донесся протяжный стон. Девушки остановились. За вербовым кустом, у самого водоплеска, лежал казак в белой черкеске с серебряными погонами и костяными газырями. Левое плечо и рука у него были залиты кровью. Сандружинницы приблизились к нему. Раненый чуть приподнял голову, остановил помутневшие глаза на девушках, промолвил с трудом:
— Помогите!
— Ой! — в страхе вскрикнула Соня, уронила носилки, попятилась.
Люба не спускала глаз с раненого.
— Помогите!.. Куда же вы? — простонал казак. — Я умираю!..
— Белый! — прошептала Люба, отступая назад.
— Это… это… Василий Бородуля! — сказала Соня испуганным голосом. — Из нашей станицы.
Бородуля понял, чьи это сестры милосердия, заскрипел зубами, выстрелил в них из нагана и потерял сознание. Люба ойкнула, качнулась и тяжело застонала. Соня бросилась к ней, подхватила под руки и, опустив на траву, еще не сознавая, что произошло, спросила растерянно:
— Люба, Любочка, что с тобой?
Только теперь она заметила алое пятно, которое быстро расширялось на груди подруги.
— Люба! — в отчаянии закричала Соня.
Вокруг — в кустах и у густых камышей — уже гнездились вечерние сумерки, темнело.
Виктор очень хотел повидать Соню, побыть с нею наедине в этот теплый августовский вечер. Отпросившись у Жебрака, он отправился верхом к санитарному поезду, но Сони там не нашел: она уехала с обозом сопровождать тяжелораненых.
Вернувшись, Левицкий дотемна бродил бесцельно среди бойцов своей сотни, расположившейся группами на отдых вдоль берега Кирпильцов. Всюду шли разговоры о минувшем сражении, и, как всегда, правдивые рассказы переплетались с разного рода небылицами, хлесткими, веселыми. То в одном, то в другом месте слышались взрывы смеха, словно люди не ощущали ни страшной усталости, ни горечи отступления. Особенно людно было около походной кухни, где готовился ужин. У наспех сложенного камышового шалаша горел небольшой костер. Перед костром сидел Демка Вьюн с развернутой газетой в руках. Вокруг стояли казаки, среди которых Виктор увидел отца.
— Вот послушайте, хлопцы, что пишет Фурманов, — сказал Демка и, подвинувшись поближе к огню, прочитал: — «Крымские „дачники“ в районе Сукко получили по заслугам!»
Виктор прислушался.
— «Высаживая свои десанты, — читал Демка, — Врангель твердо верил, что на первые же выстрелы ему сочувственно отзовется все кубанское казачество и поддержит его действия открытым восстанием. Но он глубоко просчитался! Казачество не восстало против Советской власти, а, наоборот, послало лучших своих сынов на защиту родной Кубани от непрошеных гостей, высадившихся у нас в области в двух районах: Приморско-Ахтарской и Сукко. Врангелевцам теперь приходится сражаться против Красной Армии в печальном одиночестве…»
— Под Сукко добре получилось, а как тут будет? — промолвил кто-то угрюмо.
— И тут будет так же! — убежденно сказал Демка. — Турнем генералов в море так, чтобы навсегда забыли дорогу на Кубань.
— Сила большая у них. Если б один Улагай, а то и Хвостиков хвост поднимает.
— А с нами — весь народ! — воскликнул все время молчавший Шмель. — Никакие улагаи и хвостиковы народа не одолеют.
— Правда твоя, хлопец! — одобрительно бросил Лаврентий. — Не одолеют.
Виктор взял его под руку, сказал:
— Пойдемте, батя, посидим трошки…
— Пойдем, сынок, — согласился Лаврентий. — Душу отведем после такого кошмара, разберемся кое в чем… А то на душе такая суматоха, что жить дальше тошно… У тебя-то, сынок, голова крепкая, башка что надо… А вот моя что-то совсем не варит…
— Это вы мне цену набиваете, батя, — улыбнулся Виктор.
Они сели на берегу реки, закурили.
— Знаешь, — снова заговорил отец тем же глухим, утробным голосом, — до сей поры я не пойму, зачем я зарубил безвинного уманца в этом бою? Понимаешь, как он кричал, как просился, чтобы я не губил его, но я не пожалел, полоснул так его шашкой, что чуть ли не до пояса развалил бедолагу. А теперь до сих пор увижается в очах… Принял грех на душу… В его крике было что-то такое… не похоже на то, чтобы он был заклятым нашим врагом. Могет быть, он такой же грешник, как и мы с тобой, особливо меня это касается: неприкаянный мытарился то в одну, то в другую сторону. Так, може, и он, не знал, куда свою голову притулить, а со временем и осознал бы свое заблуждение, переметнулся бы до нас, до большевиков, как это сделал я в свое время… Но тут лиха годына[429], черт меня поднес… помог ему разобраться… По всему видно, у него и ребятенки есть дома, ждут…. Как ты думаешь, сынок, почему молчишь? Не надо бы с ним так, не по-людски…
