Окно тихо отворилось, и в нем показалась Марьяна с распущенными косами, в ночной сорочке. Узнав Юньку и мгновенно поняв, какому риску он себя подвергает, она прошептала, заикаясь от волнения:
— Л… лезь в окно! Б-быстро!
Протянула руку. С ее помощью Юнька перемахнул через подоконник. Марьяна прикрыла окно и лишь теперь вспомнила, что она полураздета, сказала стыдливо:
— Отвернись. Я сейчас…
Юнька закрыл глаза руками. Марьяна быстро надела платье, поправила волосы, подошла к нему. Он обнял ее, поцеловал в горячие губы.
Мимо окна проплыл огонек цигарки. Марьяна схватила Юньку за руку, потянула за собой, прошептала:
— Юня, мне страшно… Зачем ты здесь?
Юнька снова привлек ее к себе и, припав щекой к ее щеке, сказал:
— Я в разведке.
— А если схватят? — ужаснулась Марьяна.
— Не думай про то, — шепнул Юнька.
И он в кратких словах рассказал, зачем прибыл в станицу, попросил помочь ему. Уверенный его тон подействовал на Марьяну успокоительно, и хотя душа ее трепетала от страха, она пообещала сделать все, о чем попросил ее Юнька, понимая, что жизнь любимого и успех порученного ему дела теперь зависят только от нее.
Загорелось кроваво-багровое утро. В Приморско-Ахтарской было шумно и тревожно. По улицам к пристани тянулись обозы с хлебом, реквизированным в станицах и хуторах, занятых десантными войсками. За обозами брели стада коров, овец, свиней, подгоняемые верховыми гонщиками. И хлеб, и скот непрерывно грузились на баржи, стоявшие у портового причала.
Марьяна встала пораньше. Вытащила из колодца ведро воды, взяла веник и приступила к уборке в штабной комнате. К ней вошла мать, проговорила:
— Давай помогу тебе, доченька.
— Нет, нет, я сама! — сказала Марьяна. — Иди, мамочка, готовь завтрак.
Нина Арсеньевна постояла немного и пошла на кухню. В коридоре повстречала жену генерала Филимонова, поздоровалась с ней. Зинаида Ивановна проследовала на крыльцо, подобрала подол цветастого халата и, спустившись во двор, направилась в сад.
Марьяна заглянула в штабной кабинет, который находился тут же рядом, за дверью. Командующий был на фронте. В ставке сейчас дежурили одни лишь телефонисты, сидевшие в небольшой комнатушке, примыкавшей к прихожей, и от нечего делать резались в карты.
Марьяна подошла к окну и сквозь кружевную гардину посмотрела на улицу. У ворот по-прежнему стояли часовые. Волнуясь, чувствуя, как дрожат колени и трясутся руки, Марьяна приблизилась к стене, на которой висела небольшая занавеска, робко подняла угол и тотчас отдернула руку: оперативной карты не было. Глаза Марьяны растерянно заметались по комнате. Забыв об опасности, она бросилась к шкафу, но он оказался запертым. Заглянула во все ящики стола, однако и в них ничего не нашла.
Неудача страшно огорчила Марьяну. Наспех, кое-как она смахнула пыль с подоконников, со стола, вытерла влажной тряпкой листья фикуса, подмела пол и, выйдя из комнаты, заперла дверь.
Филимонов остановился на крыльце. На нем была расстегнута нательная рубашка, заправленная за пояс темносиних брюк с широкими красными лампасами, и мягкие шевровые сапоги. Он поискал глазами жену и, заметив ее в саду на скамейке, хотел было уже присоединиться к ней, но за спиной раздались чьи-то шаги. Генерал повернул голову и увидел Копотя. Атаман раскланялся перед ним, пожал руку и рассказал о доставленном в станицу Аншамахе, которого он решил публично казнить на площади.
— Надо, надо хоть одного негодяя вздернуть для острастки, — сказал Филимонов. — Пусть день-другой поболтается в петле, чтоб казаки увидели, как мы караем большевиков… Только заранее не говорите об этом Зинаиде Ивановне — она против всяких репрессий.
— Ты смотри, какая сердобольная! — удивился Копоть.
— Женщина, — развел руками Филимонов.
— Я уже распорядился ставить виселицу, — шепнул Копоть. — Перед церковью.
— Зачем виселица? — возразил Филимонов. — Там же деревьев много. На суку его — и делу конец!
— Можно и на суку, — согласился Копоть.
Церковная площадь была запружена ахтарцами, согнанными сюда по приказу атамана. Толпа гневно гудела. В улицах, закрывая выходы с площади, выстроились ряды вооруженных верховых.
Из церкви в золотистой ризе с крестом в руке вышел поп, остановился невдалеке от веревки, спускавшейся почти до земли двумя концами с ветки акации.
В проходе, образованном двумя шеренгами белогвардейцев, показались Копоть, Филимонов, Стрэнг и Вокэр.
— Можно вести, ваше превосходительство? — обратился атаман к генералу.
— Ведите! — кивнул Филимонов.
Копоть махнул рукой сотнику, стоявшему на крыльце правления. Толпа притихла. Взгляды тянулись в ту сторону, откуда должны были вести на казнь хорошо известного всем ахтарцам Аншамаху.
Прошло несколько минут. Филимонов нетерпеливо поглядел на часы, обернулся к Копотю:
— В чем дело, господин атаман?
Копоть недоуменно пожал плечами и хотел было отправиться в правление, чтобы выяснить причину задержки, но в это время к нему подбежал сотник и ошалело сообщил, что Аншамаха бежал.
