Не мешкая больше, он помчался назад, к площади. Из-за плетней и заборов доносились хлопки выстрелов. Конь Лаврентия вдруг покачнулся и на полном ходу грохнулся на землю. Лаврентий кубарем вылетел из седла, распластался на дороге. С минуту он лежал, озираясь по сторонам, затем вскочил на ноги, вобрал шею в плечи и побежал по переулку с зажатой в руке шашкой. Сгоряча он забыл надеть слетевшую шапку. За ним, как подбитое крыло, трепыхалась оборванная пола черкески. В соседних улицах слышались крики, храп коней и гул рукопашных схваток.
Две улагаевские батареи, обслуживаемые дроздовцами, заняли позиции в трех верстах западнее Тимашевской и открыли беглый огонь по восточной окраине станицы, занятой 26-й пехотной бригадой и Коммунистическим отрядом. Снаряды начали рваться во дворах, садах и на улицах в тот самый момент, когда легковая машина, в которой сидели Орджоникидзе, Фурманов и Черный, въехала в станицу. Орджоникидзе попросил шофера остановиться у стены кирпичного дома. Во дворе на противоположной стороне улицы взметнулся столб черного дыма и пламени, сорвавшего с хаты камышовую крышу. Прокатился оглушительный взрыв, завизжали собаки. Отчаянно закричал ребенок. Орджоникидзе распахнул дверцу автомобиля, соскочил на землю.
— Вы куда, Григорий Константинович? — Черный хотел было удержать его.
Но Орджоникидзе уже скрылся в дыму. Фурманов, Черный и шофер бросились за ним.
— Григорий Константинович, где вы? — окликнул Фурманов.
— Здесь, здесь! — донеслось из горящей хаты.
Орджоникидзе пробрался в комнату. Под одеялом на кровати лежала маленькая девочка. Над ней на прогнувшихся балках висели обломки потолка. Орджоникидзе подхватил девочку на руки, понес из разрушенной хаты.
— Где твоя мама? — спросил он.
— Там, — указала девочка в сторону.
Черный подозвал красноармейцев. Из-под упавшей стены они извлекли труп молодой женщины.
— Мамочка! Мама! — закричала девочка и рванулась к матери, но Орджоникидзе удержал ее па руках и понес к машине.
Штаб пехотной дивизии генерала Казановича размещался в доме на западной стороне Тимашевской. В просторных комнатах, беспорядочно заваленных военным снаряжением, оружием и одеждой, бегали штабисты, вытаскивали на улицу ящики с секретными документами и грузили их на подводы. У стола стоял Вокэр с позеленевшим лицом и орал в трубку телефона:
— Я требую автомобиль! Немедленно! Алло! Алло!
Тяжело дыша, в комнату вбежал подполковник, начальник штаба дивизии.
— Господа! — сказал он хриплым, сорванным голосом. — Красные отрезают нас! Их пехота прорвалась на левом фланге!
— Где моя автомашина? — набросился на него Вокэр.
— Не могу знать, господин капитан, — пожал плечами полковник. — Звоните в гараж.
— Черт побери! — бегал по комнате Вокэр. — Где же мистер Стрэнг?
В открытые окна врывались нарастающие крики «ура». Лицо эмиссара вдруг исказилось от испуга. Нервно тряхнув головой, он схватил трубку зазвонившего телефона.
— Кто говорит?.. — И, тут же выронив трубку, пробормотал: — Гараж перешел в руки большевиков. Это сказал какой-то комбриг Воронов…
На улице разорвалось несколько гранат. Вокэр выскочил в окно, штабисты побежали к двери. Но на пороге появился Виктор Левицкий с наганом в руке. За его спиной стояли Вьюн, Шмель и Охрименко.
— Руки вверх! — скомандовал Виктор.
Офицеры не сопротивлялись. Их обыскали и, отобрав оружие, вывели во двор.
— В расход белую сволочь! — выкрикнул кто-то. — Чего тут с ними нянчиться. Они наших не щадят.
Виктор предупредительно поднял руку.
— Нельзя! — сказал он строго. — Вы же знаете приказ командующего!
Бой затихал. Улагаевцы поспешно откатывались к Роговской. Для прикрытия отступающих частей и обозов генерал Казанович выставил на двух высотах западнее Тимашевской пулеметный заслон. По окраине станицы хлестал сильный свинцовый ливень. Он не давал красной кавалерии вести преследование.
Черноус получил приказ подавить огонь противника. Разместив батарею на железнодорожной станции, он после небольшой пристрелки начал осыпать высоты шрапнелью. Пулеметы умолкли один за другим, и вскоре заслон был полностью уничтожен.
В освобожденную Тимашевскую длинной вереницей въезжали пулеметные тачанки, пушки, обозы…
Санитарный пункт расположился в большом фруктовом саду неподалеку от центра станицы. Аннушка Балышеева и медсестры оказывали первую помощь раненым и отправляли к поезду. Пострадавших было много.
В палатку, где работала Соня, два санитара ввели командира 26-й пехотной бригады. Сцепив зубы, он зажимал рану на окровавленной голове. Врач усадил его на стул, осмотрел рану и, обработав ее, поручил Соне сделать перевязку. В палатку заглянул Фурманов. Увидев комбрига с забинтованной головой, он подошел к нему, спросил:
— Где же это вас так? Ведь бой уже закончился давно.
— Из-за угла какая-то собака выстрелила, — с досадой сказал комбриг и, поморщившись, улыбнулся: — Ничего, заживет… Жаль шапку, пуля смушек[501] продырявила. А шапка хорошая. На германском фронте и всю гражданскую в ней проходил.
