Подошел Орджоникидзе и вместе с Фурмановым направился по саду, то и дело останавливаясь возле раненых и беседуя с ними.
Под старой вишней лежал худой бледный парень, из-под расстегнутой гимнастерки была видна перебинтованная грудь. Орджоникидзе наклонился к нему, поправил под головой охапку сена.
— Спасибо, товарищ комиссар, — тихо проговорил боец, и на его глазах заблестели слезы.
— Успокойтесь, дорогой, — сказал Орджоникидзе. — Рана заживет, отлежитесь, и все будет хорошо.
— Пуля под сердцем прошла, — простонал раненый. — Грудь будто огнем печет… — Его глаза уставились в голубое небо. — В бою не боялся смерти, а сейчас страшно…
Орджоникидзе проверил его пульс, сказал ободряюще:
— С таким сердцем, как у вас, сто лет можно прожить! Так что смерти здесь делать нечего. Через месяц плясать будете.
Раненый не поверил, но улыбнулся и сказал:
— Это вы так… чтоб мне легче было.
— Еще как будете вытанцовывать! — заверил его Орджоникидзе. — Тогда вспомните мои слова!
Лицо парня посветлело, оживилось.
Над площадью реяли алые полотнища боевых знамен. В большом кругу, образованном бойцами, шел лихой казачий перепляс. Но сегодня зрители дивились не столько мастерству танцоров, сколько гармониста, в руках которого обычная тальянка пела так голосисто, так подмывающе-задорно, что трудно было устоять на месте.
— От чертяка грае! — восторгались казаки.
— Откуда он?
— Из сотни Левицкого.
— Кажуть, перебежчик!
— Оце так гармонист! Куда там Петьке Зуеву!
А пальцы Охрименко метались по кнопкам вверх-вниз. Звонко заливались высокие голоса, поддержанные сочным гулом басов. Сам гармонист, сбив шапку на затылок, с лицом, расплывшимся в улыбке, притопывал ногой, подмигивал танцорам, оглашал воздух резким свистом, а то вдруг подпевал:
Но тут раздалась команда:
— По коням!
Кавалеристы и чоновцы бросились к своим лошадям. Сотня Левицкого выстроилась на правом фланге 3-й Отдельной казачьей кавбригады. Рядом с знаменосцами собрались командиры частей. Повсюду плыл многоголосый сдержанный гул.
Лаврентий с тщательно пришитой уже полой черкески находился в первом ряду сотни, поглядывал на сына, под которым плясал Ратник. Отцовское сердце распирала гордость: «Ач, сукин кот, як по-командирски держится! Побачив бы его покойный дядько-полковник!» А тут еще Охрименко подогрел:
— Боевой у тебя сын, Лаврентий Никифорович! Молодой, но любому сотнику нос утрет!
— Весь в меня! — возгордился Лаврентий. — Не зря говорится: яке древо — такий клин, який батько — такий сын. Да, факт на лице.
В это время вновь прозвучало:
— Смирно-о! Равнение на командующего!
Гул оборвался. Наступила тишина.
На площадь выехала автомашина, на которой стояли Левандовский, Орджоникидзе, Черный и Фурманов. Машину сопровождал почетный казачий эскорт.
Начался митинг.
К бойцам обратился Орджоникидзе. Заложив четыре пальца левой руки в прорезной карман полугалифе, он вскинул правую руку и заговорил горячо, воодушевленно:
— Товарищи красноармейцы, командиры и комиссары! Разрешите мне приветствовать вас от имени Реввоенсовета Кавказского фронта! Вы блестяще справились с поставленной задачей. Станица Тимашевская полностью очищена от десантных войск Врангеля! Ура, товарищи!
— Уррр-рр-а-а! Уррр-рр-а-а! Уррр-рр-а-а! — дружно, в едином порыве прокричали войска.
Орджоникидзе пригладил усы и, когда эхо могучего крика замерло где-то за станицей, снова поднял руку.
— Товарищи! Врагам трудящихся ненавистна Советская власть. Они никак не могут смириться с мыслью, что она лишила их возможности эксплуатировать народные массы и обогащаться за счет даровых прибылей. Зря надеются господа капиталисты и помещики на возврат к старому. Все их попытки реставрировать в России буржуазно-помещичий строй обречены на провал. Высадив десант здесь, на Кубани, Врангель рассчитывал застать нас врасплох и пройти триумфальным маршем от берегов Азовского моря до Екатеринодара. Но, как видите, все его козыри оказались битыми. Врангель рассчитывает, предполагает, а Красная Армия гонит его полчища вспять. Тимашевская освобождена, и недалек тот час, когда врангелевский десант будет окончательно разбит и сброшен в море!
Площадь отозвалась на эти слова призывными выкриками:
— Смерть душителям свободы!
— Да здравствует Советская власть!
Орджоникидзе продолжал:
— Никто, никогда не отнимет у рабочих и крестьян России, завоеванной в боях. Мы отлично справились на востоке с адмиралом Колчаком, на Западе — с Юденичем, на юге и севере — с Деникиным и интервентами. Справимся мы и с бароном Врангелем — продажным наемником англо-американского империализма. Пусть не зарятся вильсоны, ллойд джорджи и разные клемансо[502] на наш хлеб, на нашу нефть, на бессчетное богатство великой, первой в мире Советской страны. Слава вам, доблестные бойцы, отстаивающие сейчас завоевания Октября! Вечная память героям, отдавшим свою жизнь за свободу и счастье народа!
