Потом подсчитал в уме и удивился своему открытию:
— Двадцать шестая посевная…
Геннадий Константинович не так широк в плечах и совсем не грузен. Роста он среднего, но скроен так же плотно и крепко. Густые темно-русые волосы аккуратно зачесаны назад. Потемневшее от степного ветра лицо не по годам спокойно, взгляд всегда внимателен, но без того любопытства и страсти, которые так присущи Хохлову.
Агеев моложе Хохлова на десять лет. Но тоже уже коренной крестьянин и в деревенском деле поднаторел немало. В «Большевик» его направили из соседнего колхоза «Россия», где он успешно председательствовал несколько лет подряд. Однако перед этим успехом в первые годы, когда пришлось взять в свои руки бразды правления, молодому председателю пришлось ой как несладко. Хозяйство, которое принял Агеев, было невелико, но беспорядков в нем хоть отбавляй. Ему некогда было вникать, искать причины, кто в том виноват, по чьей недоброй воле получил он это тяжелое наследство. Надо было ломать старые устои и утверждать новые. А ведь это как дом строить: его легче сломать и сотворить заново, чем ремонтировать капитально.
У многих колхозников, и не только у одних нерадивых, укоренилось неуважительное отношение к науке и к людям, которые несли ее в деревню. И объяснить эту неуверенность было можно неустойчивостью погоды. Зона рискованного земледелия служила живительной почвой для различного рода предрассудков и суеверий. Отсюда, наверное, и пошла гулять по белу свету лихая, но неуемная поговорка: «Был бы дождь да был бы гром, на хрена нам агроном!» И скрывались за ней уставшие от недородов земли пахари, а больше всего откровенные лодыри. Однако на приусадебных участках своих и они умудрялись получать вполне приличный урожай. И в эти личные хозяйства вкладывали максимум своих сил, а в колхозе работали спустя рукава. Благо железная дорога под боком, Курган, да и Челябинск не за горами — сбыть излишки продукта всегда можно без особого на то труда.
Дело дошло до того, что в уборку на колхозных полях, особенно на картошке, работали «присланные» горожане, а члены артели (исключая механизаторов) или на огороде своем копаются, или трясутся на попутках на рынок. Правда, истинный хлебороб оставался верен земле и колхозному добру. Но и он уже начинал колебаться.
Разобраться во всем этом Геннадию Константиновичу было, прямо скажем, не так уж и сложно. Подобная картина в той или иной мере наблюдалась и в других колхозах. И, поблагодарив колхозников, избравших его председателем, он честно и открыто на том же перевыборном колхозном собрании, прямо, без обиняков сказал:
— За мешки держитесь, колхозники, за огород свой!
Понял, что перехватил, поправился:
— Не о всех речь идет, поймите меня правильно…
И продолжал уже спокойно, но по-прежнему напористо:
— Если будет в колхозе дисциплина, если все пойдет путем, с уважением к колхозному добру, к земле — и колхоз на ноги поставим, и заработки будут… Но за невыход на работу, за пьянку, наказывать будем нещадно. За опоздание — штраф. Лодырей и пьяниц будем гнать из колхоза и лишать приусадебных участков.
Из зала вдруг возглас:
— Круто берешь, председатель! Кабы шею не сломал…
Но кто-то перебил этот голос:
— Правильно говоришь, правильно.
Зашумели.
— …А тем, кто будет добросовестно работать, помогать будем. И ссудой, чтоб строились, и транспортом, и кормами для личного скота.
А на другой день собрал правление и специалистов. Вопрос один: учиться хозяйствовать на земле, изучать агротехнику.
Колхоз переживал ту же болезнь, которой «Большевик» уже переболел. Условно я бы назвал ее «инерцией параграфа». Вот есть указание — делать так, сеять тогда-то и то-то. Никакого тебе ломания головы. А значит, и творчества никакого. Беда была еще глубже: хлебороб отвыкал размышлять. Ему все расписано — столько-то сеять, на такую-то глубину засевать. А что можно ждать от пахаря, который самую главную работу свою делает вслепую?
И вот подобные встречи на севе только поначалу были в диковинку:
— Что сеешь? — спрашивает председатель молоденького тракториста.
— Пшеницу вроде, — отвечает тот неуверенно.
— Какую пшеницу?
— Да будто «мельтурой» звали…
— А почему «мельтурум», а не «цезиум»?
— Это вот ему, агроному, знать надо.
— Ну и на какую глубину сеешь?
— Да, кажись, сантиметров на семь-восемь.
— Может, это мало или много?
— Может, мало… А может, и много. Так бригадир сошники велел поставить.
— А сколько центнеров на гектаре высеваешь?
— Полтора центнера, это точно.
— Годится так?
— Откуда я знаю… Агроном вот установил такую норму. Мне-то все равно.
Вот где корень зла, понимал Агеев: «Мне-то все равно, так агроном установил». И ведь это говорил пахарь, человек, которого громко хозяином земли зовут! Вот ведь в чем штука!
Ясно было одно: наступать надо по всем линиям. Поднимать сознательность колхозников (ответственность, дисциплину) и повышать агротехническую грамотность каждого.
Да мало ли еще что! Сколько еще «сюрпризов» преподносила работа председателю.
