– Ты прав. Как-то это чересчур, – сказала Эми.
Чтобы сменить тему, Ваня спросил:
– А вы всех на разговор зовете?
Психолог поднесла к уху свои наручные электронные часы и прислушалась.
– Зову только уязвимых.
– А что, есть неуязвимые? – ухмыльнулся Ванька.
– Нет, – глядя ему прямо в глаза, ответила Эми. – Ни одного.
По дороге домой Ванька пытался понять, чем он мог кому-то в школе понравиться. Уж точно не тем, что он начал возиться с малышней в издыхающей шахматной секции.
Может, потому, что дрался с Шилом из параллельного? Хорошо они тогда схлестнулись, до крови. Ванькиной, конечно. Или из-за того, что называл физика Вепрь Ы? Физик обращался к ученикам на «вы», но под его презрительным «ы-ы-ы» каждый съеживался и мельчал.
Других причин Ванька найти не смог.
«Соврала все-таки», – решил он. В душе мазнуло склизким, но быстро прошло. Подумал, что Эми, должно быть, так учили: «ободрить, обогреть, обнадежить». Но психолог не знала его главного правила: ни на что не надеяться и ничего не ждать.
У своего подъезда Ваня резко поднял голову и взглянул в окно четвертого этажа. Там мелькнул и спрятался за штору длинный, узкий человек с беличьими кисточками на ушах. Человек сообразил, что замечен, и как будто ни в чем не бывало гордо показался в окне.
Надин смотрела вдаль, делая вид, что не замечает стоящего внизу Ваньку. А тот не знал, что предпринять. Будь он весельчаком и душкой, то изобразил бы лунную походку или корявый вейвинг, заставил ее улыбнуться и полез по хлипкой пожарной лестнице, чтобы девчонка испугалась за него, выглянула в окно и строго сказала: «Лучников, ты нормальный вообще? Быстро слезай!»
Но Ванька помялся, похлопал себя по карманам и вошел в подъезд.
Елизавета Львовна с телефоном в руке ходила по квартире. Стучали расхлябанные плашки паркета. Из трубки вырывался нервный голос:
– Мама, я говорила с Ванюшей. Ребенок грустный. В чем дело?
– Аля, что ты предлагаешь? Сводить его в цирк?
Голос в трубке взвился до высоких нот.
– Мама! У меня душа не на месте! А ты юродствуешь!
Елизавета Львовна остановилась у дверного проема и провела пальцем по ростовым чернильным пометкам с возрастом и датой.
– Так, может, и у него душа не на месте, Аля. Душа растет. Чего ей на одном месте сидеть?
Голос в трубке охнул и стал тише.
– Мама, ребенок страдает, а ты спокойно на это смотришь!
Бабушка остановила прошмыгнувшего мимо Ваньку, жестом попросила его поставить чайник и вышла на балкон.
– Аля, – сказала она, жадно вдыхая яблочный ноябрьский воздух, – я не анестезиолог. Обезболить я ему всё не смогу. Думаешь, если он страдать перестанет, то сразу станет радостным? Так не бывает, моя дорогая. Под общей анестезией боли не чувствуешь, но и счастья тоже.
Голос в трубке стал тише.
– Ты демагог, мама, – ответила Аля. – Просто беспомощный демагог. Сына я заберу.
– Дело твое, – сухо сказала Ванькина бабушка. – Только ты сначала у него самого спроси. Пора бы, Аля.
На кухне Ванька чиркал спичками, сжигая каждую так, чтобы пламя коснулось кожи. Кипел чайник, ошпаривая незабудки на кафельной плитке.
Ваня снова проверил телефон. Его сообщения были не прочитаны.
«Кретинские мессенджеры! – рассердился он. – Сожрали мои слова и выплюнули».
На полке буфета жалобно скалилась маленькая чугунная обезьянка. Одной лапой она обнимала стеклянную солонку, а другой – перечницу. Ванька вытащил ношу из лап обезьянки, и она сразу начала отплясывать дикий африканский танец.
Ванька заварил чай, поставил соль и перец рядом с танцующей обезьянкой, взял листок бумаги и написал: «Прости. Я идиот. И это не лечится». Примотал листок к фигуре черного ферзя, вышел в подъезд и оставил свое сообщение в почтовом ящике номер четырнадцать.
Утром в воскресенье у Вани под подушкой плимкнул телефон. На треснутом экране засветилось сообщение: «5 мин. на сборы. Жду на дет. площадке». Ванька скатился с кровати.
Девчонка стояла, прислонившись к железной горке, и постукивала плетеной корзинкой по голенищам своих желтых резиновых сапог.
– Проснулся? – спросила она.
Ваня кивнул, словно мог быть и другой вариант.
Надин показала на корзину:
– За грибами еду. Мать отказалась, говорит: «Я выше грибов!» А ты?
– Что – я? – не понял Ванька.
– Ты тоже выше грибов? – серьезно спросила Надин.
– Нет, я ниже.
– Это хорошо. – Девчонка вручила ему корзину. – Где у вас тут грибы растут, ты, конечно, не в курсе?
– Нет, – еле сдерживая улыбку, проговорил Ваня.
– Так я и знала… – вздохнула девчонка и пошла по дорожке.
Ванька двинулся за ней, и земля пружинила под его ногами, будто наступи чуть сильнее – и взлетишь до самых верхушек тополей.
Они сели в дребезжащий трамвай и доехали до железнодорожного вокзала. Куранты на вокзальной башенке, увитой гипсовыми колосьями, отбили семь утренних часов.
В гулком зале ожидания на скамьях дремали рыбаки, обняв зачехленные удочки. Грибники с корзинами и рюкзаками рассаживались редко, притворялись дачниками и ревниво поглядывали друг на друга.
Девчонка постучала в окошко привокзального буфета.
– А налейте нам, пожалуйста, вот сюда, – она потрясла термосом, – два кофе с молоком.
