– Надя ушла, – безо всякого выражения сказала она.
Ванька лег на тахту и снова накрыл голову отяжелевшей вдруг подушкой.
– Извини, но я всё слышала, – не обращая внимания на этот жест, продолжала Елизавета Львовна. – Я тебе, Иван, не воспитатель. Но я вот что скажу: стрелять в парус[24], может, и нужно. Когда на рифы несет. Но иногда эти рифы – только обманка… Напрасно ты девочку обидел. В голове твоей хоть и опилки, как ты говоришь, а в сердце что?
«А что у меня в сердце?» – подумал Ванька.
Среди ночи он проснулся от дурноты и опять спросил себя, будто незнакомца: «Что у тебя в сердце?» И незнакомец ответил: «У меня там я. Только я один».
Ванька лежал с открытыми глазами и старался дышать кратко, чтобы не разбудить темноту. Но с самого дна уже начинала выползать тоска. Ее нельзя было выплакать, выкричать. Можно было лишь вцепиться зубами в рукав и выть сквозь сжатые челюсти.
Он зажег светильник в изголовье, поднялся и, чтобы унять озноб, надел свитер «на вырост». Ванька давно уже подрос, а вот свитер – нет.
Он снял с деревянных плечиков свой чудной пиджак и бережно, будто живое, разложил его на тахте. Сел рядом и кончиками пальцев начал прощупывать ткань над нагрудным карманом. Там, на огрубевшей шерсти, восемьдесят лет назад была пришита тряпичная шестиконечная звезда[25]. Клеймо. Знак того, что ты не человек, что над тобой можно глумиться, преследовать тебя, истязать и мучить, а потом сжечь в лагерных печах.
Время ничего не оставило на плотной ткани. Но Ванька упрямо искал следы от толстой иглы и суровых ниток. И когда ему удавалось их почувствовать, тьма и страх начинали отступать.
Им разрешили взять с собой только самое необходимое.
Праздные прохожие наблюдали, как этих людей ведут в огороженный колючей проволокой район с разоренными, холодными домами. В самом начале войны и те и другие верили, что им удастся спастись.
Спустя год смерть управляла гетто наравне с нацистами.
Отцу Ванькиного прадеда, детскому врачу, было позволено выходить в город на работу. И он уже понимал, кому за городской чертой роют неглубокие рвы, для кого на станции готовят скотные вагоны и куда эти вагоны будут отправлены.
Одна из его бывших пациенток тайком передала ему удостоверение личности своего умершего сына-подростка, сказав лишь: «Знаю, у вас сын. Спасите его».
Истощенный Лёвка в залатанной школьной куртке совсем не был похож на улыбчивого парня с фотографии на документе. Тогда отец отвел его к старому портному Мо́ше Варша́веру.
От голода у Варшавера началась водянка и ноги едва держали его маленькое тело. Лёвке приходилось наклоняться к этому старику в черной кипе, пока тот снимал мерки с его узких плеч и несуразных, длинных рук.
– Вы знаете, – весело говорил Варшавер, – фамилия моего зятя – Портной. И вы думаете, он держал в руках хотя бы одну иголку? Так вы ошибаетесь. Он не отличит петлицу от шлицы! Это совершенно бездарный молодой человек.
Он расстелил сукно и любовно огладил его ладонью.
– Я хотел сшить себе пальто, чтоб не прослыть шаромыжником, когда они будут сбрасывать нас в канаву.
Из угла, отделенного рваной занавеской, подал голос «бездарный» зять:
– Папа, не пугайте людей!
Портной согрел отекшие руки о закопченный колпак керосиновой лампы и ответил:
– Нет, вы это слышали? Старый Варшавер пугает людей! Чтоб вы знали, старый Варша- вер пошил Лазарю Рубчику такой костюм, что тот лежал в гробу как живой!
За занавеской тихо заплакал младенец. Молодой женский голос проговорил:
– Ш-ш-ш, Эстер, ш-ш-ш-ш!
Через неделю портной надел на Лёвку новый пиджак. Выше нагрудного кармана мертвенно желтела тряпичная шестиконечная звезда.
– Послушай меня, мальчик, – сказал портной Лёвке, – я пришил ее на живую нитку. Когда ты выйдешь отсюда, оторви это и забудь, что был здесь. Потом ты всё вспомнишь. А пока забудь. Так будет легче, мальчик.
Ночью Лёвка вышел из гетто.
В городе начались аресты. Тех, кто помогал выводить из еврейского гетто детей, нацисты пытали, а потом казнили. Лёвку спрятала в своей квартире библиотекарь Аля, но соседи донесли на нее, и Лёвке пришлось уйти. Он пробрался на станцию, укрылся в товарном вагоне и, незамеченный, покинул город.
Ванька часто представлял своего прадеда, едущего в том смрадном товарняке.
Вдоль путей ползли обезглавленные бомбежкой деревья. Одичавший от грохота боев леший ткал густые туманы и забрасывал их над болотами, словно маскировочную сеть. Где-то совсем близко лаяли, давясь ненавистью, овчарки. Они гнались по отравленной оружейным дымом чаще за живыми, измученными людьми.
Лёвка зарылся в кисло пахнущее тряпье и мокрую солому и плакал без слёз. Ваня присаживался рядом и говорил ему: «Не бойся, ничего не бойся. Ты выживешь и станешь врачом, у тебя будет дочь, и у нее тоже будет дочь, а потом буду я. А войны не будет».
Ванька знал, что его прадед всю жизнь не мог себя простить. Считал: не уйди он тогда, его родители остались бы живы. Да разве бы он помог им? Мальчишка в пиджаке, сшитом старым евреем Моше Варшавером.
