У самой вершины марево, привлёкшее внимание пастушка, стало видно более явственно. Превозмогая страх, свой или пастуха, Жорж сделал несколько шагов к краю жерла. Пахнуло жаром. Воздух над жерлом струился, искажая очертания. Но было видно, как из-под спекшейся пыли и камней вырывается дым и небольшие языки пламени. Порыв ветра донес до Жоржа дым. Его пастух закашлялся, а глаза мальчишки начали слезиться от ядовитого и едкого газа.
И блаженный бросился вниз, в сторону селения, не разбирая дороги и забыв об осторожности.
Внезапно участок склона перед ним провалился вниз, и пастух упал в образовавшийся провал прямо на раскаленные камни.
Боль.
Жорж почувствовал боль. Сперва он удивился. Ничего подобного раннее в своих снах он не ощущал. Но через мгновение боль стала нестерпимой. Она не оставляла места ничему другому кроме самой боли и причиняемого ею страдания. Жорж вспомнил проклятия, которые выкрикивали распятые рабы, в каком-то из прошлых снов. Он повторил их все и даже больше, всё, что он помнил и забыл, проклиная богов, боль, свое любопытство и дурака, который утащил его за собой в этот ад.
А боль нарастала, не оставив места даже проклятиям.
Жорж молил о милости. Он хотел проснуться. И не мог. Боль играла с ним, как кошка играет с мышкой. Вот боль слегка отпустила его. И вновь догнала и бросила в ад. И так десятки, сотни лет, тысячелетия, поместившееся в одном сне.
Пламя и ядовитый дым выели глаза, лишили слуха, оставив из ощущений только боль.
Во время очередного просветления Жорж неожиданно для себя почувствовал, что вокруг не раскаленные камни провала, ни серые булыжники и пепел вершины, а травы альпийских лугов. Пастушок сумел совершить чудо и вырваться из смертельной ловушки.
Блаженный что-то бубнил о том, что надо кого-то предупредить, что надо успеть… Но все тише и тише, пока не затих. У него просто не осталось сил. Но он не оставил попыток продолжить движение.
Их нашли на другой день жители села, которых обеспокоило, что стадо вовремя не вернулось домой. К тому моменту, если приглядеться ночью, уже можно было различить слабое зарево над кратером вулкана.
Крестьяне узнали пастушка. Волосы, уши, нос, пальцы рук и ног обуглились, истлели от жара. А ветхие одежды сгорели сразу после падения в провал. В покрытом ожогами и волдырями чудовище с трудом можно было угадать человека. Но он был все еще жив и полз. Он не мог ни услышать, ни увидеть людей, но как то почувствовал их присутствие и прохрипел свое предупреждение. Пораженные уведенным, черствые крестьяне стояли, сняв шапки как в храме.
Он умер. Бедный дурак, который смог стать… и стал святым, но никогда не был канонизирован и забыт в веках.
Жорж просыпался с мыслью, что он должен предупредить о чем-то ужасном, что случится в ближайшие дни. Но не помнил о чем надо предупредить.
А потом эти сны прекратились. Верней стали снится другие. Какие-то войны, женщины, и опять войны. Но слава богу в этих снах не было больше Боли. И Жорж забыл о ней.
*
Провинция за провинцией ложились под колеса дороги Франции. Нормандия, Луара, Пуату, Лангедок. Шеварди набирал в городах газеты и быстро пролистывал их. Дорога не способствовала долгому и внимательному чтению. Всегда находилось более важные дела, чем отслеживание новостей.
В Париже бурлили страсти вокруг разразившегося «испанского кризиса». Испанские Учредительные кортесы, в результате Славной революции оказавшиеся хозяевами Испании, не придумали ничего лучшего, как выбрать себе нового короля. Предложили одному — отказался. Другому — не захотел. Тогда испанцы предложили корону немецкому принцу Леопольду Гогенцоллерну-Зигмарингену, дальнему родственнику прусского короля. А это очень не понравилось французам, в первую очередь парижанам. Франция уже пережила однажды времена, когда германский и испанский трон занимали немцы. Хватит! Ученые!
Отголоски этих страстей доносили столичные газеты. В провинциальных столицах, крупных торговых и промышленных городах тоже довольно бурно обсуждали наглость Пруссии. Но тоном ниже, чем в Париже.
