— Здесь я. Только ты меня не видишь и никогда больше не увидишь. Ты в гелах, в преисподней по-вашему. Это еще хуже, чем нижние ярусы, отсюда выхода нет.
— За что же меня так! — завыл от жути Судских. — За что? За что? За что? — вертелся он на одном месте.
— За непослушание, княже, — горевал вместе с ним Тишка. —• Ты сейчас вроде самоубийцы.
— Кто заступится за меня? Кто? Не виноват я! Не виновен!
— Не знаю, княже, кто заступится. Ты был не простым смертным, за это большой спрос.
— А ты — ангел мой? Ты ведь всегда неотступно за мной следовал. В чем грех мой? Заступись! Не хочу я оставаться в самоубийцах, не заслужил я! Заступись!
— Боюсь, княже. Гнева божьего боюсь. Слаб я.
—• А говоришь, смелым князем был. Я хоть детей спас.
Судских долго не слышал ответа.
— Не спас ты их, Игорь свет Петрович. Все погибли. Творец начинает с чистого листа. Остаются только внесенные в «Книгу Жизни». А с этими детьми ты оставался.
— Совсем, совсем никого нет? — растерялся Судских.
— С Кронидом остались. Он веление Всевышнего выполнил.
Судских почувствовал, как расползается его оболочка и его неудержимо тянет в лиловую жижу.
— Держись, княже! Только не падай, стой! Иначе нет тебя. Держись, еще не все потеряно!
Превозмогая дикую тяжесть, Судских воздел руки над головой и закричал:
— Не виновен! Не виновен!
Не пришло ответа. Он заставил себя двигаться, как делают это, чтобы согреться на холоде. Лилово-фиолетовый туман обволакивал его, и только голубизна выше оставляла надежду, за которой виднелся оранжевый свет.
Тысячу лет, десять или долю секунды длилось его безостановочное движение, он не знал, только смертельная усталость сжимала подобно панцирю стужи. Он пробовал бежать вперед — безрезультатно, вправо, влево, вверх, вниз — все те же цвета, ничего не менялось, он колотился на месте, и нелепость существования добивала. Но остановиться — значит пропасть совсем, и Судских двигал и двигал ногами.
Лишь однажды в сутолоке мыслей промелькнула одна: любая неестественная смерть глупа и нелепа, но он давно уже за гранью жизни, и все же хотелось жить, и он двигался без остановки, как та упорная лягушка, сбивающая лапками молоко в масло. Тогда внизу появится твердь и надежда на спасение.
В какой-то момент нижние цвета поблекли, а голубизна усилилась. Чисто машинально он сделал шаг наверх и ощутил подобие ступени. Шаг, другой — и он среди голубизны. Дышать стало легче. Движение в пустоте прекратилось.
— Тишка! — с надеждой в голосе позвал Судских.
