Он попал в квадратную комнату, темные стены которой были увешаны картинами. Фэксону показалось, что мистер Лавингтон и его гости уже расселись вокруг накрытого стола при свете настольных ламп под абажурами, но затем он понял, что на столе лежат не деликатесы, а бумаги и что он, по всей видимости, незваным проник в кабинет хозяина дома. Фэксон остановился, а Фрэнк Райнер поднял голову.
– О, здесь мистер Фэксон. Может быть, попросим его…
Мистер Лавингтон со своего конца стола встретил улыбку племянника взглядом, полным беспристрастного доброжелательства.
– Конечно. Входите, мистер Фэксон. Не сочтите это вольностью…
Мистер Грисбен, сидевший напротив хозяина, повернул голову к двери:
– Мистер Фэксон, разумеется, американский гражданин?
Фрэнк Райнер засмеялся:
– Об этом не беспокойтесь! Ох, дядя Джек, ну вас с вашими новомодными ручками! У вас что, обычного пера не найдется?
Мистер Болч, говоривший медленно, будто нехотя, приглушенным голосом, от которого, судя по всему, мало что осталось, поднял руку и спросил:
– Минуточку, признаете ли вы, что это…
– Моя последняя воля и завещание? – Райнер засмеялся вдвое веселее. – Что ж, я не ручаюсь, что это «последняя» воля. Вообще-то, она первая.
– Это просто юридическая формулировка, – объяснил мистер Болч.
– Ну вот. – Райнер окунул перо в чернильницу, которую подтолкнул к нему дядя, и оставил на документе размашистый элегантный росчерк.
Фэксон, догадавшись, чего от него ждут, и заключив, что молодой человек подписывает завещание, поскольку достиг совершеннолетия, встал за спиной у мистера Грисбена и принялся ждать, когда подойдет его очередь подписать документ. Райнер, проделав это, уже готов был подтолкнуть бумагу через стол мистеру Болчу, однако тот, снова подняв руку, произнес печальным подневольным голосом:
– Печать…
– А что, разве должна быть печать?
Фэксон, поглядев поверх головы мистера Грисбена на Джона Лавингтона, увидел, как между его бесстрастных глаз залегла легкая недовольная морщинка.
– Фрэнк, ну в самом деле!
Фэксону подумалось, что легкомыслие племянника, кажется, немного раздражает дядю.
– У кого-нибудь есть печать? – продолжал Фрэнк Райнер, окидывая взглядом стол. – По-моему, тут ее нет.
Мистер Грисбен вмешался:
– Подойдет и сургуч. Лавингтон, у вас есть сургуч?
К мистеру Лавингтону вернулось спокойствие.
– Наверняка есть в каком-нибудь ящике. Но, к стыду своему, я не знаю, где мой секретарь держит подобные принадлежности. Он должен был проследить, чтобы к документу прилагалась сургучная печать.
– Тьфу, пропасть! – Фрэнк Райнер оттолкнул бумагу в сторону. – Это рука Господня, а я голоден, как волк. Давайте сначала пообедаем, дядя Джек.
– Мне кажется, у меня наверху есть печать, – сказал Фэксон.
Мистер Лавингтон одарил его едва различимой улыбкой.
– Извините великодушно, что затрудняем вас…
– Да ладно вам, не надо его сейчас за ней посылать. Давайте сперва пообедаем!
Мистер Лавингтон по-прежнему улыбался своему гостю, а последний, словно бы улыбка слегка подталкивала его, повернулся, вышел из комнаты и побежал наверх. Схватив печать из бювара, он спустился назад и снова открыл дверь кабинета. Когда он вошел, все молчали – очевидно, ожидали его возвращения с немым нетерпением голода; Фэксон положил печать так, чтобы Райнер мог до нее дотянуться, и стоял, наблюдая за тем, как мистер Грисбен чиркает спичкой и подносит ее к одной из свечей по сторонам чернильного прибора. Когда воск закапал на бумагу, Фэксон снова заметил странную истощенность, преждевременную физическую немощь в руке, державшей свечу; он спросил себя, замечал ли когда-нибудь мистер Лавингтон, какая у его племянника рука, и неужели это не бросается ему в глаза сейчас.
Задумавшись об этом, Фэксон посмотрел на мистера Лавингтона. Взгляд великого человека был направлен на Фрэнка Райнера и выражал безмятежную доброжелательность; и в этот самый миг Фэксон обратил внимание на то, что в комнате находится еще один человек, который, видимо, присоединился к компании, пока секретарь искал наверху печать. Вновь прибывший был мужчина примерно того же возраста и сложения, что и мистер Лавингтон, он стоял у того за спиной и в тот момент, когда Фэксон заметил его, наблюдал за юным Райнером столь же внимательно. Сходство между ним и хозяином дома, которое, вероятно, усиливали темные абажуры настольных ламп, оставлявшие фигуру за креслом Лавингтона в тени, тем более поразило Фэксона, что выражение их лиц было совершенно различным. Джон Лавингтон, наблюдая, как племянник неуклюже пытается накапать воск на бумагу и приложить печать, неотрывно глядел на него с приязнью, смешанной с умилением; а человек за креслом, так странно напоминавший хозяина дома чертами и фигурой, обратил к юноше лицо, бледное от ненависти.
