— Ну, с кем не бывает, — сказал он. — Значит, переночуете здесь. Найдем вам место. Корпусов у нас хватает.
Он поднялся, прихватил фонарь и махнул мне следовать за ним. Мы вышли в ночь, и лагерь теперь казался еще более мрачным, чем когда я пришел. Ветер гулял между корпусами, скрипели ставни.
— Вот тут и заночуешь, — сказал он, остановившись у одного из зданий.
Деревянная дверь оказалась заперта ржавым навесным замком. Фёдор пошарил в кармане, достал ключ, с усилием повернул, и замок нехотя поддался, скрипнув. Дверь с трудом распахнулась, выпуская застоявшийся запах старой древесины и пыли.
Внутри корпус выглядел так, будто время застыло. На стенах — пожелтевшие стенгазеты, пионерские лозунги, нарисованные детской рукой плакаты, на которых уже потускнела гуашь. На полу валялся выцветший пионерский галстук. В углу стоял серый от пыли шкаф, и облезлые буквы гласили: «Инвентарь».
— А ты говоришь, зачем здесь сторож, — хмыкнул Фёдор, хлопнув по косяку. — А вот за этим. Все здесь охраняю. Может, когда-нибудь ребятишки снова сюда вернутся, а тут все сохранилось. Все будет, как было.
Я скептически промолчал. Он проводил меня в дальнюю комнату. Там стояла скрипучая панцирная кровать с пожелтевшим ватным матрасом в полоску, на железной спинке висело клетчатое одеяло.
— Вот, устраивайтесь, — сказал он. — Матрас еще крепкий. Одеяло теплое. Спокойной ночи.
Я кивнул.
— Спокойной.
Фёдор вышел, прикрыв за собой дверь. Я дождался, пока его шаги стихнут, подождал еще минут десять. Спать я не собирался. Надо все же прогуляться по лагерю и осмотреться. Из головы не выходил Сафрон. Пускай сторож думает, что я сплю. Пора…
С трудом я сел на кровати, собираясь подняться. Хреновые пассатижи! Неужели я так вымотался, что…
Гаденькая мысль промелькнула в голове, но я не хотел верить. Попытался дотянуться до автомата, но пальцы не слушались, будто ватой набитые. Рука стала тяжёлой, мышцы будто налились свинцом. Голова кружилась.
— Что за черт… — выдохнул я.
Сердце заколотилось, сознание мутилось. Это сон? Или что-то другое?
Напрягся, пытаясь бороться, но слабость только нарастала. Последнее, что успел понять, прежде чем провалился в темноту — он меня опоил, сука!
Тьма накрыла меня, и я потерял сознание.
Я сижу в старом сарае на задворках пятиэтажки, вокруг — знакомые лица, мелкие одноклассники.
— Ну зажигай, зажигай! — подзуживает один из них, ухмыляясь.
Передо мной — длинный деревянный верстак, а на нем — темная змейка рассыпанного пороха. Мы нашли банку дымного на полке, потом, смеясь, высыпали ее содержимое.
Мне двенадцать лет. Вернее, моему реципиенту. Я смотрю на огоньки, отражающиеся в глазах пацанов, и чувствую, как внутри что-то сжимается.
— Может, не будем? — тихо спрашиваю я.
— Ты что, ссышь? Давай, зажигай! — настаивают ребята.
Я смотрю на них, пытаясь понять… Это ведь моя память? Нет. Не совсем. Это воспоминание другого человека, но почему-то я его вижу, отчетливо, ясно. И при этом не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Что-то меня держит. Что-то не дает мне очнуться.
Вдруг вспоминаю, как все было — ключи. Ключи от соседского сарая. Они висели на гвоздике в прихожей. Отец хранил там надувную лодку. А ещё там был порох… Я втихушку стырил ключики, чтобы показать пацанам порох в картонной угловатой коробочке с надписью «Медведь» ГОСТ 10365−63.
Храбрости у меня едва хватает — руки дрожат, спички скребут о коробок. Огонёк загорается, и змейка черного порошка вспыхивает ярким всполохом.
Слишком сильно!
Крик, запах горелых волос. У Витьки мигом обгорели брови и челка. Он схватился за лицо, заорал, а пламя уже охватило сухие дощечки верстака. Пожар разрастается.
— Бежим! — кто-то кричит, и пацаны кидаются вон из сарая.
Но я остаюсь. Мне попадет за этот сарай, я не должен убегать. Я хватаю со стены телогрейку, начинаю лупить по огню, пытаясь его сбить. Ничего не выходит. Доски захватывает жар, дым заполняет помещение. Я кашляю, жмурюсь от едкого жара, пятясь назад.
Воздух становится тяжелым, едким. Я задыхаюсь. Почти на ощупь заползаю под верстак, там дыма меньше. «Сейчас отдышусь, передохну… и продолжу…» — думаю я.
Но не успеваю.
Сознание мутнеет, перед глазами пляшут темные круги, в ушах гул. Я не замечаю, как оседаю на пол, погружаюсь в темноту…
Резкий толчок в плечо.
— Вставай! Ты сгоришь! — голос, настойчивый, испуганный.
Рука… жжёт! Жар охватывает кожу, словно огненная плеть. Я распахиваю глаза.
Передо мной, на коленях, девчонка — одноклассница Вера. Глаза перепуганные, лицо в саже, косички разметались.
— Вылазь, Морозов, вылазь! Эти придурки убежали, я видела, у Витьки всё лицо красное! Дым валил, я зашла… Вставай! Ну же!..
Её руки цепляются за мои плечи, тянут, вытаскивают. Я чувствую, как слабею, как мир рушится в огне…
И тут я просыпаюсь.
Резкий запах гари. В глазах пляшет пламя. Какой реалистичный сон, и откуда это воспоминание! Даже рука все так же горит огнем, нестерпимо болит, и этот дым… я чую его запах. Я чую жар огня.
Я с усилием поднялся на панцирной кровати. Ни хрена это теперь не сон! Вокруг полыхал пожар.
