На снимке — девочка с косичками. Она улыбалась на фоне корпуса, в котором я чуть не сгорел. Что-то было жутко знакомым в этой улыбке, в разрезе глаз, в форме лица… Как будто я должен вот-вот узнать её. Почему ее внешность мне знакома?..
Я полез в карман, достал ту самую фотографию, что мне дал лесник. Посмотрел. Перевел взгляд обратно на найденное фото. Холод пробежал по спине. Это была одна и та же девочка — пропавшая дочь лесника.
Я сжал снимки, чувствуя, как гнев и страх перемешиваются во мне. Что, черт возьми, здесь происходит⁈
Охваченный бешеным предчувствием, я принялся переворачивать все вверх дном. Бумаги, коробки, полки — ничего не могло быть неважным. Наконец, под слоем пыли и старого тряпья я наткнулся на стопку пожелтевших газет. Подшивка, когда-то бережно собранная кем-то. Я разложил всё на столе и придвинул свечи, стал внимательно просматривать. Местная пресса шестидесятых годов. Экземпляры разбросаны, даты вперемешку. Если это подшивка, то нет хронологии, но что-то их связывает, и я пока не понимал, что именно.
Я присел, вглядываясь в старые заголовки, и почувствовал, как медленно, но неотвратимо тень неизвестного надвигается на меня. Я жадно хватал газеты, лихорадочно перелистывал пожелтевшие страницы, запах бумажной пыли щекотал ноздри. Заметки о пропавших детях мелькали перед глазами, одна за другой.
«Помогите найти ребенка!»
Фото. Лица детей. Улыбающиеся, живые, замершие во времени. Я сравнивал их с найденными фотографиями. Черт. Все сходилось.
Те же самые лица.
Меня охватила ледяная волна осознания. Пропавшие десятки лет назад дети. Они исчезали бесследно, словно растворялись в воздухе. А фотографии с их изображениями, исписанные странными знаками, хранились здесь, среди рухляди и пыли.
Сторож! Фёдор Алексеевич…
Сердце забилось с бешеной силой. Это он. Он их всех убил. Он. Лагерь «Чайка», дети, их загадочные исчезновения — всё сходилось, всё указывало на него.
Я рывком отбросил старую газету и, копаясь среди хлама, наткнулся на пожелтевший плотный лист. Это почетная грамота пионервожатому, датированная 1961 годом.
«Награждается Фёдор Алексеевич Громыкин за преданность делу воспитания пионеров и активное участие в жизни лагеря "Чайка».
Кровь застыла в жилах. Громыкин Фёдор Алексеевич, это был он. Я резко развернулся, перевернул еще одну груду старых бумаг и нашел фотографию. На ней — сам Фёдор. Молодой парень лет двадцати в пионерском галстуке, с юношескими усиками, стоит у флагштока в почётном карауле. Глаза горят энтузиазмом, улыбка добродушная.
На этом фото он был другим человеком. Казался правильным, искренним. Но теперь…
— Сука! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
Я сжал снимок в пальцах, чувствуя, как внутри закипает ярость. Перед глазами стояли исчезнувшие дети, пропавшие десятилетия назад.
Я скрипнул зубами. Если он всё ещё здесь, я его найду. И на этот раз он не уйдет.
Я вышел из домика, воздух был пропитан влагой и гарью, полосы черного дыма стелились над лагерем. Холодок пробежал по спине. Лагерь был пуст, но ощущение чужого присутствия не покидало. Что-то не так. Шаг за шагом я двигался вперед, внимательно осматриваясь. Нужно обойти каждый корпус, обследовать каждый уголок. Тишина давила. Лагерь словно застыл в безмолвии, ожидая чего-то. И тут…
Сбоку мелькнула тень.
Резкий шорох. Я успел инстинктивно пригнуться, и в ту же секунду мимо уха прошла массивная доска с торчащим ржавым гвоздем. Острие рассекло воздух, вонзаясь в пустоту там, где секунду назад была моя голова.
Он ударил вновь. Боль обожгла плечо — все же зацепил, падла! Гвоздь скользнул по плечу, оставляя глубокую рваную полосу, распоров куртку. Я развернулся, но уже не успел защититься — удар пришелся в руку. Арматурина вылетела из ладони, со звоном ударившись о бетонный бордюр.
Передо мной стоял сторож.
Но это был уже не тот сутулый, безобидный мужчина в старом ватнике. Очки его исчезли, лицо исказилось в оскале, глаза сверкали злобой. В темноте его силуэт выглядел пугающе — чуть согбенный, с выставленными вперед руками и громадной доской. Капли моей крови стекали с острия гвоздя.
— Громыкин… — процедил я, сжимая окровавленное плечо. — Брось дровину! Для тебя все кончено.
Он не ответил. Лишь склонил голову, приседая, как зверь перед прыжком. Лицо вытянулось, ноздри раздувались, грудь ходила ходуном. Он был готов убивать. Он хотел убивать.
Я резко отскочил назад — доска с треском врезалась в землю. Ещё один взмах — я уклонился, но потерял равновесие и чуть не упал. Он двигался быстро, не оставляя времени на передышку.
Сторож рванулся вперед, держа доску как дубину, силясь размозжить мне голову, уничтожить меня этим ударом. Я едва успел увернуться, но почувствовал, что в этот раз орудие прошло совсем близко. Сердце билось где-то в горле. Черт! Безоружный, раненый — против безумного убийцы с огромной деревяшкой! Но Морозов никогда не сдается. Нет.
— Хочешь поиграть, сука⁈ — усмехнулся я, пытаясь выгадать хоть пару секунд на передышку, а сам скользил глазами по траве в поисках кирпича или камня.
