Как и другие елизаветинские драматурги, Шекспир использует множество юридических терминов, иногда неправильно; он мог почерпнуть их в судебных иннах — юридических школах, в которых были поставлены три его пьесы, — или в нескольких судебных процессах, в которых участвовали его отец или он сам. Он богат музыкальными терминами и, очевидно, был чувствителен к музыке — «Не странно ли, что овечьи кишки вытягивают души из человеческих тел?».25 Он с любовью вспоминает цветы Англии, нанизывает их на четки в «Зимней сказке» и украшает ими Офелию в ее бреду; он упоминает 180 различных растений. Он был знаком с полевыми видами спорта и с повадками лошади. Но его мало интересовала наука, которая вскоре увлекла Бэкона. Как и Бэкон, он придерживался птолемеевской астрономии.26 Временами (сонет 15) он, кажется, принимает астрологию и говорит о Ромео и Джульетте как о «влюбленных, заблудившихся в звездах»;27 Но Эдмунд в «Лире» и Кассий в «Юлии Цезаре» решительно отвергают ее: «Вина, дорогой Брут, не в наших звездах, а в нас самих, в том, что мы — ничтожества».28
В общем, все говорит о том, что Шекспир обладал случайной образованностью человека, слишком занятого актерством, управлением и жизнью, чтобы погружаться в книги. Он знал наиболее поразительные идеи Макиавелли, ссылался на Рабле, заимствовал у Монтеня; но вряд ли он читал их произведения. Описание Гонсало идеального содружества29 взято из эссе Монтеня «О каннибалах»; а Калибан в той же пьесе может быть сатирой Шекспира на идеализацию Монтенем американских индейцев. Вопрос о том, обязан ли скептицизм «Гамлета» гениальным сомнениям Монтеня, остается нерешенным; пьеса была опубликована в 1602 году, за год до выхода в свет перевода Флорио, но Шекспир знал Флорио и мог видеть рукопись. Тонкая критика Монтенем традиционных представлений, возможно, помогла углубить Шекспира, но во французе нет ничего, что соответствовало бы солилоквию Гамлета или горькому обличению жизни в «Лире», «Кориолане», «Тимоне» и «Макбете». Шекспир — это Шекспир, который пересказывает сюжеты, отрывки, фразы, строки где угодно, и при этом является самым оригинальным, самобытным, творческим писателем всех времен.
Оригинальность заключается в языке, стиле, воображении, драматической технике, юморе, характерах и философии. Язык — самый богатый во всей литературе: пятнадцать тысяч слов, включая технические термины геральдики, музыки, спорта и профессий, диалекты графств, жаргон мостовых и тысячу торопливых или ленивых изобретений — оккультированный, некеннелированный, фумиторий, бурнет, шпоры… Он наслаждался словами и исследовал закоулки языка; он любил слова вообще и изливал их в резвой непринужденности; если он называет цветок, то должен назвать дюжину — слова сами по себе благоухают. Он заставляет простых персонажей говорить многосложными иносказаниями. Он устраивает веселый хаос в грамматике: превращает существительные, прилагательные и даже наречия в глаголы, а глаголы, прилагательные и даже местоимения — в существительные; дает множественное число глаголов единственному числу предметов или единственное число глаголов множественному числу предметов; но тогда еще не существовало грамматик английского языка, не было правил. Шекспир писал в спешке, и у него не было времени на раскаяние.
Изумительный стиль, «маньеристический и барочный».30 имеет недостатки, связанные с его безграничным богатством: фразы, причудливо искусственные или притянутые, надуманные образы, игра слов, утомительно изощренная; каламбуры среди трагизма, метафоры, пересыпающиеся друг с другом в противоречивой путанице, бесчисленные повторы, сентиментальные банальности, и, время от времени, уморительная, нелепая напыщенность, наполняющая самые неправдоподобные уста. Несомненно, классическое образование могло бы подправить стиль, заставить замолчать двусмысленности; но тогда подумайте, что мы потеряли. Возможно, он думал о себе, когда заставлял Фердинанда описывать Адриано как человека
