– Если какой-то журналистишка раскопал информацию… Томас-Томас, – откидываясь на спинку кресла и протирая костяшками пальцев глаза, прошептал Джереми.
– Что-то нашёл? – спросила Анна, придвинувшись к краю кровати.
– Да. По поводу ржавого пикапа, который частенько караулил у твоего дома. Теренс пробил его по каким-то своим базам.
– Ты же не собираешься туда ехать?
Теперь Анна взволнованно заглядывала Джереми прямо в глаза, стараясь предугадать его ответ. Но он не спешил с ним, монотонно покусывая краешек нижней губы и глубоко задумавшись.
– Нет. Пока что нет, – наконец, произнёс Джереми решительно.
– Мама, можно мне пойти погулять с Томми?
– Только если на участке дома, милая…
– Но Томми говорит, что ему надоело играть на одном и том же месте! И к тому же он обещал показать настоящий фотоальбом! – возмущённо сказала Элиза. Джереми ни разу не видел, чтобы девочка кричала и вопила – ни по какому поводу и никогда. Она могла обижаться по-детски, могла по-детски удивляться чему-то и даже восхищаться тем, мимо чего любой взрослый пройдёт, даже не обратив внимания. Как, например, на птичку, севшую на подоконник окна, или кузнечика, ловко скачущего по травинкам. Но никогда не впадала в состояние истерики, в котором, как предполагал Джереми, дети её возраста находятся большую часть времени
– Элиза, пока что нет…
– Я поняла, – надув губки, ответила Элиза и спряталась в своей комнате, тихонько прикрыв за собой дверь.
Прошло уже практически два дня с тех пор, как Джереми поселился у Анны и её дочери. И за это время никто не ломился к ним, даже, как казалось Джереми, никто и не следил домом. Тем не менее, они продолжали ночевать в спальне Анны, задвигая каждую ночь окна шкафами, а дверь тумбочкой.
Джереми, как и Анна, не страдали от «заточения». Анна в последние годы всё больше становилась домоседкой, хоть в детстве её было очень и очень сложно удержать в четырёх стенах дольше, чем на пару часов. А Джереми приходил в себя после всех тех новостей, что разом обрушились ему на голову. Он сидел за столом на кухне и читал какой-то дешёвый роман, с сюжетом в стиле «он любит её, но она любит другого, влюблённого в кого-то ещё, не любящего никого», завалявшийся у Анны, которая в этот момент залипала в телефон – больше книг, кроме детских, у неё в доме не было.
– … позволить ей? – задала вопрос Анна, сути которого Джереми не расслышал.
– А?
– Я говорю, быть может, позволить ей пойти к Томми? Она боится, что он не позовёт её на свой день рождения. И чем оно ближе, тем сильнее она волнуется.
– Мне кажется, что пока не стоит. К тому же, мы планировали сегодня съездить в магазин – заодно разведаем, следят ли за нами. И если нет, тогда, быть может, можно будет и разрешить Элизе погулять с её другом.
– Наверное, ты прав… Она так обижается на меня. Будто я хочу её зла, а не наоборот уберечь, – посетовала Анна, откладывая телефон в сторону и поправляя сбившиеся, почти уже вновь полностью рыжие волосы, лишь с короткими светлыми кончиками.
– Вспомни себя ребёнком. Всегда кажется, что взрослые – идиоты. Ничего не понимают и всё делают неправильно. Я в детстве всегда обижался на отца за то, что он был вечно в работе. Уходил в шесть или семь утра и редко когда возвращался раньше одиннадцати ночи. Интересно, был ли он уже тогда… А, неважно, – Джереми отмахнулся, будто отгоняя нахлынувшие на него печальные мысли и вернулся к попытке успокоить волнения Анны. – Всё равно я понимал, что он любил меня. Очень и очень сильно. Уверен, что Элиза тоже понимает, что ты её любишь. И любит тебя уж точно не меньше, чем ты её.
Они помолчали, задумавшись каждый о своём.
– Точно! Я тут вспомнил, в детстве у тебя была Дженга – ты же не выбросила её, да? – внезапно спохватился Джереми.
– Где-то лежит…
– Надо сыграть. Тряхнём стариной, как говорится!
Долго искать настольную игру не пришлось: она лежала в самом углу под кроватью в комнате Элизы, которая заинтересовалась, чем заняты взрослые и, позабыв про все обиды, попросилась поиграть с ними. Рассевшись кружком прямо на полу вокруг башенки, они начали игру, доставая по очереди деревянные блоки и объясняя по ходу игры правила Элизе, приходящую в восторг всякий раз, когда башенка с грохотом рушилась.
