— Ты, как я вижу, уже всё понял, значит, ничего объяснять не нужно и можно больше не играть, хотя в игре тоже есть своя прелесть. А теперь будь хорошим мальчиком и разденься, а потом ложись в постель — смотри, какая она мягкая и удобная. Иди, иди, мой красавчик, — приговаривал развратник, подходя к Эдвину и подталкивая его в спину, одновременно обнимая его.
Эдвин увернулся от его жадных рук и снова отошёл в другой конец комнаты. Он вдруг вспомнил, как слушал однажды менестреля, которого, пригласили, ко двору, дабы он усладил своим пением и музыкой сильных мира сего. Бард спел несколько красивых песен, и в одной из них описывалась любовь двух юношей, которых жестокая судьба и не менее жестокие люди, разлучили навеки. Эдвин тогда не очень-то понял, о какой любви между юношами пел менестрель, разве так бывает? Но в этот момент, неожиданно понял и допустил, что такая любовь тоже может быть, что это вполне возможно, если это действительно настоящее, подлинное чувство! Но то, что происходило сейчас, и должно было произойти в ближайшем будущем, было также далеко от любви, как земля от неба. И, несмотря на перенесённые жестокие пытки и всё ещё испытываемую сильную слабость, он решил бороться до конца, чего бы ему это ни стоило.
Пусть лучше проклятый колдун убьёт его, лучше пытки и смерть, чем это! И хотя Эдвин до конца не знал, что должно случиться, чем ему это грозит, чего ему ждать, но чувствовал, что это будет чем-то ужасным и отвратительным, хуже пыток! Он настолько был потрясён открывшейся ему такой неприглядной стороной жизни, что в эти мгновения даже забыл о своей миссии, и о том, что её ждёт провал в случае его смерти. Но сейчас он собрал всю свою решимость, подкреплённую гневом, и она прибавила ему силы. И, кстати, немаловажную роль в этом сыграло то, что он, только, что сытно поел.
— Хочешь еще поиграться со мной, мой сладкий? — вкрадчиво спросил колдун, скривив в недоброй улыбке свои губы, — ничего не выйдет. Не хочешь по-хорошему, будет по плохому.
И он позвал своих слуг, а когда они прибежали, приказал им сорвать с мальчишки плащ, который по ветхости не выдержал такого обращения и порвался. Эдвин, прикрывшись руками, с отвращением и презрением смотрел на мужчину, который, казалось, уже начал пускать слюни от предвкушения.
Даже сейчас, страшно израненный и избитый с синими и багровыми кровоподтёками на коже, юноша был исключительно хорош собой, и колдун невольно залюбовался им, откровенно рассматривая свою собственность. Его будущий любовник обладал идеальной, но, ни на кого не похожей, красотой. Всё в нём было соразмерно — плавный овал лица с тонкими чертами, высокий лоб, тёмные, как будто бархатные брови в разлёт, точёный нос, чистая, изысканная линия губ, раздвигающихся в обворожительную улыбку, сейчас, впрочем, плотно сомкнутых и изумительно красивые глаза. Блестящие, очень большие, миндалевидные, немного удлинённые, чуть приподнятые к вискам, обрамлённые чёрными, пушистыми ресницами. У них был совершенно необычный цвет — насыщено синий, глубокий в счастливые моменты светлевший до лазури, как небо летним днём. А во время гнева или горя глаза темнели и становились тёмно-фиолетовыми, как предгрозовые тучи. Вокруг лица вились густые иссиня-чёрные волосы. У юноши была статная, тонкая, но мускулистая фигура с узкими бёдрами и стройными ногами.
Вот таким и видел принца Болдуин. Но если бы он мог увидеть своего пленника здоровым, в обычной жизни, то узнал бы, что тот обладает плавной, грациозной, кошачьей походкой, свойственной прекрасным фехтовальщикам и танцорам, а так же, природной элегантностью, отличным вкусом и великолепным чувством юмора. Но этого ему бы никогда не довелось увидеть. — Ложись в постель, — велел колдун Эдвину и когда тот помотал головой, зло сощурился и сказал:
— Я могу приказать своим слугам бросить тебя на кровать и привязать, но я всё же, попытаюсь договориться с тобой. Хочу, чтобы ты всё делал добровольно. Мне, откровенно говоря, как-то лень ломать твоё сопротивление. Иногда и это бывает забавно, придаёт жизни тонус, но не сегодня. Я немного перепил, а то может и поиграл бы с тобой в эту игру.
— Я никогда не сделаю этого добровольно! Можете приказывать своим слугам что угодно, я всё равно буду сопротивляться. Можете даже убить меня, я не пойду на эту мерзость, — твёрдо и спокойно, без всякого пафоса, как о чём-то без сомнения решённом, сказал Эдвин.
