Он был полностью без сил и, по мнению его мучителей, если он и не был ещё сломлен, то это произойдёт очень скоро, и он уже не будет способен ни на какое сопротивление и бунт. Да и что он может сделать в этих кандалах, которые с него ни на мгновение не снимали? В его камере оставили один факел, прикрутив его так, чтобы заключённый не мог сам его вытащить. Сделали это, наверное, для того, чтобы можно было следить за ним, время от времени заглядывая к нему через окошечко в двери. Так, на всякий случай. Оковы оковами, а маг есть маг. Мало ли какие сюрпризы от него можно ожидать! Эдвин был так истощён, так измучен, что, несмотря на то, что он уже очень давно не ел, не был в состоянии дойти или хотя бы доползти до далёкой от него теперь еды, которую никто так и не позаботился убрать. Да и не смог бы он сейчас есть, как бы ни был голоден, и добраться до охапки полусгнившего сена тоже не мог. И хотя от голого пола тянуло зверским холодом, да и вся камера была холодная, а юношу продолжала ещё грызть сильная боль, почти и не начинающая стихать, он забылся тяжким, полуобморочным сном. Иногда он просыпался от боли и снова проваливался в омут тяжёлого сна. Когда Эдвин, в конце концов, окончательно проснулся, теперь уже от мучительного голода, он, с огромным трудом встав на колени, дотащился до миски с едой и сев на пол, поднял её к губам дрожащими от слабости руками. Сколько прошло времени после пытки, он не знал. Да и не задавался сейчас такими вопросами. Но окончательно он пришёл в себя, когда его растолкали, немилосердно пиная его израненное тело, а потом облили ледяной водой.
Потом его снова отвели, вернее, отволокли в камеру пыток и всё началось по новой. И с тем же успехом. После снова было мучительное забытьё, а потом опять новые жестокие пытки. Всё это слилось для него в одну сплошную чёрную полосу муки без различия дня и ночи, которые всё равно нельзя было отличить друг от друга и почти без перерыва, потому что его пытали столь часто, что он не успевал как-то отдыхать или отходить от пыток. Ведь невозможно считать не только что полноценным, а хоть каким-нибудь отдыхом тяжёлое забытьё, в которое он впадал. К тому же тело его после трудов Теда, когда он попадал в свою камеру, продолжало болеть почти также сильно, как и во время работы палача. Малейшее движение причиняло невыносимые страдания. Да и без всякого движения было не лучше. Со второго раза он уже не мог сдерживаться, он кричал от страшной боли, но теперь это его не заботило. Для него главным стало не сломаться, не начать говорить, отвечая на вопросы колдуна, а ведь его пытали не только обычным способом, но и с помощью колдовства, насылая на него чудовищную боль. Но ничего дознавателю так и не удалось добиться. Колдун был явно сильно раздосадован и разочарован. Он просто кипел от негодования, а может, был и вовсе взбешён. От вальяжного спокойствия первого дня давно не осталось и следа. Он даже начал орать на Эдвина, подойдя к нему вплотную, и брызгая на него слюной, выпуская пары. Но как всегда ничего этим не добился. После этого об Эдвине надолго «забыли».
Колдун не лгал, когда сказал Эдвину, что узнал все от его друзей, подразумевая под словом «все» то, что ему стало известно о титуле юноши. Ничего удивительного в этом не было. Разумеется, приятели принца даже и не думали говорить колдуну о том, кто Эдвин такой. Но этого и не понадобилось. Гильдеец заметил, что у товарищей юного чародея стоят не очень сильные блоки ментальной защиты и ему ни составило слишком большого труда вскрыть их. То, что он узнал, буквально окрылило его. Он едва не летал от счастья и предвкушения большого успеха в своей жизни. Еще бы-узнать, что в твои руки попал не просто разыскиваемый маг, что само по себе сулило ему большую награду, а сам наследный принц Леорнии — это была неслыханная удача, о которой он не смел даже мечтать. Он никогда и не представлял себе такого и вдруг она — фортуна — сама вплыла к нему в руки и упустить ее он позволить себе не мог. Конечно колдуну было прекрасно ведомо то, что он должен во-первых незамедлительно известить гильдейскую верхушку о том, кого он поймал, а во-вторых сразу же переправить принца в столицу и отдать старшине гильдии.
Но он был слишком амбициозным человеком и ему захотелось самолично расколоть своего пленника и снискать все лавры себе. Правда Болдуин не подумал о том, что у старшины могли возникнуть другие планы в отношении наследника престола извечного противника империи — Леорнии и главное в отношении давних врагов колдунов-чародеев. Например, начать шантажировать королевство и ковен магов, зная, что ни регент, ни архимаг Сибелиус не смогут остаться равнодушны к судьбе юноши. Так что схватившего принца колдуна могли и не похвалить за самоуправство. Но, как уже было сказано, осчастливленный Болдуин даже и не думал об этом. Кроме того принц был так красив, даже после двух недель жесточайших пыток, что отдавать его кому-либо, будь это даже сам император, было выше сил колдуна.
