Но заблудившись в мыслях, несущихся вслед за уходящей вдаль электричкой, её беспокойный ум зацепился за воспоминание, всколыхнувшее незажившую рану. Одного этого хватило, чтобы пуститься с головой в мысли о прошлом, чтобы поднять с полок предательской памяти всё то, что когда-то причинило адскую боль, то, что стало причиной несчастиям, то, что хочется забыть, потому что исправить уже невозможно.
Она вспомнила.
Это случилось несколько месяцев назад. Они ехали в больницу, держась под руки, наступая в лужи и расплёскивая мутные капли вокруг. Идти быстро не получалось из-за ватных ног, кружащейся головы, общей слабости и боли – одним словом, из-за болезни. Они чуть-чуть покачивались, иногда останавливались, чтобы передохнуть. От метро до больницы непросто было дойти в подобном состоянии, хорошо, что их было двое, что было, на кого опереться.
Ехали машины. Горели светофоры. Приходилось ждать зелёный свет, смотреть по сторонам, перебегать рельсы перед виднеющимся вдали трамваем, видеть серое осеннее небо и слышать шумные разговоры, весёлые возгласы, пустяковые жалобы – у всех всё было, как и прежде, но только не у них. Вывески магазинов, ароматы только что приготовленной еды, тянущиеся на улицу из ресторанов, незнакомые лица. Всё дышало, всё жило и двигалось в своём обыкновенном темпе. Прохожим не было дела до того, куда так спешили они, что так их тяготило. Холодный ветер пробирал до глубины души, но от этого ли болело сердце?
Вот они подошли к территории больницы. Теперь они в окружении больных, таких же несчастных, но ещё надеющихся пойти напоправку. Врачи, кабинеты, пугающие звуки, процедуры, лица, всюду лица. Все смотрят друг на друга, всем интересно, кого чем наградила судьба и насколько кому не повезло… В воздухе немой вопрос: «Быть может, есть те, у кого всё хуже, чем у меня?». Иногда люди не просят многого от жизни, им порой вовсе не надо, чтобы у них было всё хорошо, но им совершенно необходимо знать, что у кого-то всё очень-очень плохо.
Мария осталась у кабинета. Она не пошла внутрь, а лишь обхватила двумя руками свой рюкзачок, сжав пальцами крепко-накрепко молнию. Слёзы не шли, они остались где-то на подходе к глазницам и замерли еле ощутимым осадком, собравшимся в ком и подступившим к горлу. Она стала ждать. И мысли застыли в неведомом танце, запутавшись, смешавшись окончательно.
Но вот вышел врач, позвал её в кабинет. Там собрался консилиум, там тоже были лица, много лиц. Их облики смешались то ли в выражения жалости, то ли беспомощности, а может, просто в маски циничности. Эти люди в белых халатах, будто всем своим естеством пытались оправдаться, будто выговаривая своими лицами: «Мы сделали всё, что могли». Их выражения скрипели совсем как проржавевший механизм переставших идти часов, намекающий на вину хозяина, на его невнимательность, неаккуратность, отрицающий свою собственную вину в поломке. Они несколькими словами недвусмысленно дали понять, что это начало конца – необратимое начало неизбежного конца. Сказали тоже, что: «Надо было раньше приходить», – мол: «Сами виноваты, запустили своё здоровье, чего от нас теперь хотите?».
Мария взяла под руку этого человека, такого родного, такого любимого, не разобравшего ни одного слова врачей, всё ещё верящего в то, что может выздороветь. Сердце девушки сжалось, запульсировало в висках. Злость хотела вырваться наружу, но Мария не стала закатывать скандал, обвинять кого-либо, сыпать проклятиями или, наоборот, молить о помощи, отрицать, она просто пыталась осознать тот факт, что лучше уже не будет, что дальше только…
Сквозь слёзы она улыбалась. Кто-то или что-то научило её так делать всякий раз, когда было больно, но надо было идти дальше. Она впоследствии пронесёт это через всю жизнь, быть может, это позволит ей оставаться сильной в глазах других, но для себя самой сделает невероятно слабой, ничтожной, бессильной…
Так они вышли на улицу. Под крупными каплями дождя, от которых не спасал прогибающийся под ветром зонтик, они быстро промокли и замёрзли. Мария почувствовала себя зонтиком, как бы это не звучало. Ей на мгновение показалось, что она точно так же не может сопротивляться этому ветру – року судьбы, уносящему её всё дальше и дальше от счастливой и беззаботной жизни.
Родное лицо среди всех прочих, на которые вдруг стало совсем плевать, такое потупившееся, потерявшееся, казалось бы, только что осмыслевшее слова врачей… На это было невозможно смотреть. Мария отвернулась. Как можно улыбаться человеку, которому осталось совсем немного, который не хочет и не может этого понять, который никак не способен на это повлиять, что-то исправить, который полностью до сих пор не осознает, что произошло за эти три чёртовых месяца, в которые так стремительно стала увядать его жизнь?
Мария заплакала.
