Слабая и добрая душа Аврелии подчинялась малейшей ласке: теперь она отдалась точно также беззаветно Клелии, как сначала Сервилию, потом лукавому Лентулу, и, наконец, Фламинию; ей казалось, что нет на свете девушки лучше ее младшей кузины. Она то рыдала, обнимая ее, то улыбалась, радуясь ее любви.
В эпоху Августа это уже не соблюдалось. Тогда мы видим поэта Горация Флакка из отпущенников.
— Аврелия, — продолжала Клелия, — не тебе спасать других: ты сама, беспомощное существо, не могущее жить на свете без опоры; лучшая опора для тебя — хороший муж; пока его нет, — я твоя опора; пиши мне из провинции, если понадобится совет; я моложе тебя, но свет знаю лучше.
— Клелия, может быть, Флакк — не его имя: настоящего он не может сказать… мой отец не стал бы кланяться с дурным человеком.
— Это правда; тут странная тайна, но я ее узнаю; твой отец горд и благороден; этот человек, верно, не считается дурным. Но, ах, сколько у нас есть хороших, умных людей, делающих глупости!.. Юлий Цезарь, наш лучший молодой человек, прославился этим; его подвиги среди женщин неисчислимы!..
— Что же мне теперь делать?
— Радоваться, что уезжаешь отсюда, и забыть твое увлечение, как забывают сон.
— Но я ему поклялась в вечной любви!
— Уже, где, когда?
— Сейчас, здесь, в беседке.
— Он был даже здесь?!.. я держала бы пари на самое лучшее мое ожерелье, что это Цезарь, если б не знала, что он теперь на Востоке. Мы все это узнаем, а теперь пойдем купаться.
— Я одолею все искушения! — воскликнула Аврелия.
Простившись со своей отвергнутой невестой после ее неудачной попытки примирения, Кай Сервилий смотрел ей вслед, пока она не скрылась из глаз его; потом он сел на скамью в беседке и глубоко задумался. Все для него кончено, все прошло!.. но он, как благоразумный человек, решился не поддаваться горю, а с твердостью перенести его. Он старался развлечься работою и разными хозяйственными планами, но это. ему удавалось лишь ненадолго; печаль терзала его сердце. На другой день он, вставши с зарею, пошел на вершину холма, разделявшего его владения от поместья Котты, и, усевшись там, стал смотреть на двор барского дома, хорошо видный оттуда. Он видел, как Аврелия усаживалась в повозку, как ласково прощалась со старою Эвноей и прибежавшею Катуальдой. Он невольно подумал, в какой экипаж посадил бы он Аврелию, какими заботами окружил бы ее во время дороги, если б был ее мужем.
Повозки укатились; самая пыль улеглась, а поэт все сидел на холме и глядел.
— Ах, как я любил ее! — невольно громко воскликнул он, — все кончено!
— И нечего больше ждать, господин! — договорила его речь Катуальда, незамеченная им.
— Пойдем домой, Катуальда! мы теперь остались одни… ее нет.
— Но она возвратится оттуда, не унывай, господин! вот мое горе…
— Твое?
— Ничем непоправимо. Я знаю всю историю страданий Аминандра, знаю, что заставило его убить своего господина и пойти в гладиаторы. О, Кай Сервилий!.. Аминандр далеко не заслуживает такого презрения… он сделался злодеем, это правда, но еще не все доброе погибло в его душе… он скоро бежит из цирка… его поймают, казнят.
— Разве он тебе до такой степени дорог, дитя мое? — ласково спросил старик.
— Аминандр — все для меня: нет жертвы, которую я не принесла бы ему. Никогда не забыть мне нашей первой встречи!.. я спала у груди моей матери… мне было не больше пяти лет от роду; вдруг раздались крики; наша хижина осветилась факелами; прибежали римские солдаты, схватили мою бедную мать; двое стали за нее драться, а третий убил ее, чтоб она никому не досталась. Они подожгли хижину и убежали. Пламя уже касалось моей постели; я кричала. Сквозь пламя и дым явился мой избавитель и вынес меня. Это был Аминандр. Он ласкал меня, дарил мне вместо игрушек раковины, обломки рукояток мечей, перья со шлемов, бусы; говорил мне, что отдаст меня доброй маленькой Аврелии. Он выучил меня грамоте. Так, и спасением жизни и просвещением я обязана ему. Он научил меня, как добыть себе свободу. Великодушный господин, не зная, что ты купишь меня, я обманывала тебя очень долго. Теперь свобода мне не нужна. Возьми у меня все, что я имею.
Катуальда развязала свой таинственный пояс; из него к ногам изумленного Сервилия посыпались всевозможные деньги, от медного асса до большой золотой греческой драхмы, алмазы и жемчуг.
— Откуда это? — вскричал он.
— Это вещи, данные Люциллой.
— Это больше чем надо для твоего выкупа, дитя мое. Соблюдая формальность, я беру себе эти три жемчужины, а остальное — твоя собственность. Мне не надо знать тайн коварной Люциллы.
— Она не выйдет за господина Аврелия.
— Я этого и не предполагал, но старик ужасно упрям.
В тот же день Сервилий отвез Катуальду в Нолу, к эдилу; Ударил ее слегка по щеке и голове, повернул вокруг себя три раза и проговорил:
— Я хочу видеть эту женщину свободной.
