— Тайна — ужасная вещь! — тихо молвила Аврелия, — тяжело… ах, как тяжело носить в груди своей тайну, которой никто не может объяснить!
Люцилле, несмотря на все ее любопытство, наскучило сидеть за беседкой; она вошла туда и села рядом с Аврелией.
— Диковата твоя поэма, Кай Сервилий! — небрежно сказала она своему патрону, — что хорошего в этом варварском обречении?
— Я не для тебя писал, не тебе и декламировал. Одним не любо — хулят, другим нравится — слушают; на всех не угодишь.
— Да почему ты можешь знать все эти подробности? может быть, у Курция не было никакой невесты, не было и отца. Почему ты знаешь, что ему срезывали волосы, как срезывают животным пред закланием? может быть, он просто бросился без всякой церемонии. История молчит обо всем этом.
— Спорить с тобою, Люцилла, невыносимо; мы никогда не сойдемся во мнениях; поэтому лучше это оставить.
Я тебе много раз говорил, что поэт имеет право фантастически воспроизводить то. что утрачено летописями.
— Что такое и сам твой Курций? Одна легенда, не подтверждаемая никакими серьезными документами.
— Если и так, все-таки эта легенда прекрасна. Бездна разверзается часто не только для целого народа, но и для частного человека. Что нам делать, чтоб закрыть, уничтожить эту предвестницу горя? мы собираем все наше мужество, все лучшие порывы души и спасаемся при их помощи.
— Побросав все это в яму?
— В какую яму?.. бездна — символ несчастия, как герой — символ мужества. Мужество спасает от бедствий: вот тайный смысл этой аллегории.
— А если никогда не жил на свете никакой Курций, если он никогда не обрекал себя и не бросался в пропасть, — зачем же я буду чтить его память и молиться его кумиру? разве мне поможет дух человека, которого не было на свете?
— Люцилла, опять я слышу от тебя эту старую песню; ты совсем не веришь в богов!
— Курций — не бог.
— Он — обоготворенный герой; много чудес было над его могилой.
— Я не могу чтить богов искренно, как ты, Кай Сервилий, потому что ты подвластен твоим фантазиям; ты веришь нередко даже в то, что сам же сочинил, а у меня над душою господствует рассудок.
— И его софизмы?
— Сами вы, поэты, виноваты в этих софизмах, потому что каждый из вас приплетает к мифу что-нибудь от себя; переходя из рода в род, этот миф, вначале простой, разрастается и сплетается с другими, схожими мифами, если вздумается досужему стихотворцу, за неимением своих вымыслов, заимствовать их из другого источника.
Вы сделали то, что все сказания о богах и героях стали сбивчивы и противоречивы. Если можно обоготворить душу Курция, как символ мужества, то почему же не поклоняться и моей душе, как символу красоты, чем Венера хуже Марса?
— Не наделила бы богиня тебя этим опасным даром, если б знала, что он приведет тебя только к безбожию.
— Что ж она не позаботилась спросить Парок?
— И Парки не все знают.
— Ну, Аполлона Дельфийского… Сивиллу Кумскую.
— О, наказанье!.. откуда проникла такая порча в твою душу?!
— Это не порча, а голос рассудка: я не верю в богов Олимпа.
— Кому ж ты молишься, Люцилла?
— Я никому не молюсь. Я пробовала выбирать богов, когда жила в Риме. Я долго молилась пессинунтской Матуте. Меня привлекла всеми хвалимая строгость ее адептов. Я ревностно служила этому глупому камню, будто бы упавшему с неба; но раз пришел мне в голову вопрос: для кого собираются все эти дураки, по три дня не пьют и не едят, бьют себя в грудь кулаками, вертятся, точно жернова, валяются и кувыркаются на сыром полу подземелья? Для простого камня, о котором даже никаких мифов нет.[34] Потом я бросилась в другую крайность: хотела молиться Изиде. Обряды ее безнравственны, а чудеса — плутни жрецов. Юлий Цезарь схватил меня в этом омуте порока и погубил бы мою не запятнанную честь, если б твой сосед, Фламиний, не спас меня от этого. Я никогда не забуду этого ужасного дня!.. моим спасением я обязана твоему врагу.
Рим глядит на Цезаря, как на молодого шалуна, а Фламиния заклеймили прозваньем погибшего мота, чуть не злодея, не желая ни знать, ни проверить, что нередко у наружно ужасного человека бывает доброе сердце, доступное благородным порывам; бывает душа, омраченная, но еще не погибшая, душа, которую можно спасти.
— Без помощи богов? — спросил Сервилий.
— Без помощи олимпийцев… нет богов ни на Олимпе, ни в подземельях храмов!
— Где же твои бога, Люцилла? — спросила Аврелия.
— Не знаю… теперь мой кумир — моя красота.
— А когда она завянет от старости?.. — спросил Сервилий насмешливо.
— Тогда мой Олимп разрушится, но я умру с сознанием, что была живою богиней.
— Получишь ты возмездие за гордость!.. не сбивай с толку твоими софизмами эту невинную девушку; не болтай при ней таких высокомерных речей.
— Не тревожься обо мне, Сервилий, — возразила Аврелия, — твои советы всегда будут правилами моей жизни.
— Как подобает будущей супруге, — прибавила Люцилла.
Сервилий и Аврелия сконфузились.
