К вечеру дом Сервилия Нобильора оказался в осаде от нашествия соседей.
— Когда его будут хоронить? — спрашивал Петрей, молодой человек из разбогатевших отпущенников.
— Конечно, не сегодня, — отвечал Минуций, промотавшийся патриции.
— Экое несчастие! — вздыхал Церинт, купец из Неаполя.
— Нельзя ли хоть на минуту войти? — спрашивала Амикла, старая гречанка со внуком на руках.
— Подите прочь! — гнал Осаждающих старый Клеоним, — сто раз я всем и каждому говорил, что мой господин жив.
— Зачем ты скрываешь его смерть? — кричал один.
— Верно, до прибытия родных не объявят, — заявлял другой.
Все лезли с шумом и гамом. На другое крыльцо лезла другая толпа. Там были рабы Нобильора.
— Сначала ранен ножом, а потом прикончен дубиной, — повествовал один.
— Не убит, а слег в постель, — перебивал другой, — это я от Флорианы слышал.
— Умер после полудня, — заявлял третий.
Все шумели.
— Барилл ходил к Амизе…
— Кай Сервилий думал, что к Люцилле; обе белокурые…
— Застал в кухне…
— Подрались…
— Пусти же, Рамес, отдать последний долг нашему благодетелю!
Все эти возгласы, один другой перебивая, сливались в гул, подобный крикам осаждающих.
Люцилла глядела в окошко и хохотала, не понимая, как и все, причины этих новых сплетен.
— Пустите, пустите меня! — прокричала Аврелия, вбежав на двор; за ней гналась Катуальда, напрасно стараясь остановить ее.
— Я оклеветана!.. Сервилий болен!.. он умирает!.. пустите!.. пустите!.. раздавались вопли несчастной девушки.
Толпа расступилась; Аврелия вбежала в сени, но дальше Рамес не пустил и ее.
Осаждающие заговорили о ней.
— Аврелия, его невеста.
— Она помешалась… волосы растрепаны… распущены…
— Он умер оттого, что она его выгнала.
— Она его выгнала, потому что дала слово другому, в Риме.
— Знаю — Лентулу.
— Неправда — Фламинию.
— И не Фламинию, а Флавию.
— А я достоверно знаю, что Лентулу; он вчера приезжал. — Это Лентул Сура.
— Нет, не Сура, а Лентул Нобильор, родственник Кая Сервилия.
— Это Флавий-Флакк… Флориана о нем слышала от самой Аврелии; он друг Фламиния.
— А я слышал от Вариния, что Фульвий Флакк.
— Братцы, она совсем не помешана; я вчера с нею говорил; она притворилась помешанною.
— Зачем?
— Чтоб Сервилий отказался.
К крикам снаружи примешивались крики изнутри дома. Рамес не пускал Аврелию, не слушая ее воплей. Люцилла сбежала вниз.
— Пусти ее, раб! — строго произнесла она.
Рамес вздрогнул при сверкании ее гневных очей и выбежал опять на крыльцо.
Оставив Аврелию с Катуальдой, Люцилла смело вошла в спальню своего патрона, не стесняясь тем, что он был в постели.
— Кай Сервилий, — мрачно сказала она тоном, каким говорит судья с преступником, — ты часто обвиняешь меня в непристойности поведения… теперь безобразие твоего поведения хуже всего, что добрые люди могли от тебя ожидать!.. толпа грозит разнести весь дом в щепки, а ты равнодушно валяешься… ты веришь клевете на твою невесту после слов гнусного изменника-раба!.. хорошо это?
— Ступай вон, Люцилла! — ответил он, продолжая лежать, отвернув лицо к стене.
— Поэт! — насмешливо сказала Люцилла, — мои слова оправдались даже скорее, чем я ожидала. На твоем форуме разверзлась бездна, а ты, красноречивый, бородатый Курций, вовсе не намерен замкнуть ее твоим самопожертвованием… ха, ха, ха!
— Ступай вон!
— Ты не умеешь любить, Кай Сервилий! ах, есть ли на свете клевета на любимого мной человека, которой я поверю, есть ли на свете гнусный обманщик, лицемер, сикофант, которому я поверю, которому я позволю очернить существо, любимое моим сердцем, есть ли, наконец, даже проступок, которого я не прощу моему милому, моему избраннику? нет, нет, нет!.. ты не умеешь любить, Кай Сервилий!.. нет того средства, которое я не употребила бы для спасения моего избранника; нет той жертвы, которую я не принесла бы ему; нет ничего, что я не испробовала бы, пока есть хоть искра надежды подать руку помощи человеку, упавшему в бездну, пока еще можно спасти, исправить его.
— Люцилла, я уже сказал тебе еще утром, что решился умереть, если Аврелия, это чистое существо, может быть способною к злословию, то… кто же добродетелен?! ступай вон!
— Аврелия пришла к тебе; она просит позволения видеть тебя и объясниться. О, Кай Сервилий, все это ложь.
Она отворила дверь и ввела за руку бледную, трепещущую Аврелию. Катуальда также вошла.
Аврелия упала на колени у порога двери.
— Сервилий… одно слово, — простонала она.
Услышав ее голос, Нобильор встал и тихо проговорил:
— Не ты, а я должен сказать это слово. — Лицемерка!
— Даже тираны позволяют своим жертвам сказать слово в свою защиту, — сказала Люцилла, — я презираю тебя, Кай Сервилий!.. ты сам лицемер; ты трус; ты говоришь и пишешь одно, а делаешь другое!
— Плюю на твое презрение, безнравственная прелестница, безбожница, ты развратила Аврелию.
— Сервилий, — сказала Аврелия рыдая, — прости меня!.. я думала… думала… что это не ты… что это оборотень… я не видела, как ты пришел к нам; не видела, как ушел… кровь на левой руке… собака залаяла…
