— Филистимлянин, что такое ты натворил во всем околотке! — вскричала Мелхола, встречая под вечер своего постояльца, — ко мне прибежали соседи, Вариний с Флорианой, и насказали о тебе чудес, запутаннее всей вашей мифологии… потом вернулся мой невольник Винделик от Петрея, — я его посылала за маслом, — и насказал о тебе совсем другое, потом пришел слуга старой Амиклы за рыбой и насказал опять совсем непохожее.
Она рассказала ему все слышанные днем сплетни.
— Все это до тебя не касается, — отрезал он сухо и ушел в другую комнату, где начал рыться в сундуке, привезенном из Рима.
Смерклось. Осенние сумерки рано сошли на землю. Люцилла сидела в лазурном гроте со своими рабынями и Катуальдой, сердясь на Фламиния, до сих пор не ответившего на ее восторженное послание. Она не знала, что подумать об этом. Энергичная, бесстрашная девушка чрезвычайно редко плакала; ее горе всегда выражалось у нее только злобными возгласами, но она никого и ничего при этом не била — ни рабынь, ни посуды.
В дверях появился Клеоним и тихо позвали.
— Амиза!
— Чего тебе? — отозвалась белокурая германка.
— Иди сюда скорее!
Невольница вышла.
— Барилл к тебе пришел.
— Ко мне?
— Он тебя спрашивает.
— Не Катуальду ли, дед?
— Тебя, тебя. Иди… нужно… важное…
Амиза сбежала вниз, в кухню. Лучина слабо освещала эту просторную комнату. Кухарка и ее помощница пряли в углу: все прочие слуги и служанки, поужинав, уже разошлись.
Увидев Барилла, скромно сидевшего поодаль, в темном углу, Амиза удивилась, отчего болтливый весельчак не говорит с кухаркой. Она подошла к нему к опросила:
— Чего тебе надо? почему ты нынче меня предпочел другим?
— Господин прислал вот этот букет своей невесте и желает ей доброго здоровья, — ответил невольник.
— Только?
Амиза равнодушно взяла букет и хотела уйти.
— Постой… погоди!.. — остановил ее молодой человек, схватив за руку.
— Чего тебе?
— Он велел еще попросить уксуса, настоянного на шафране.
— Принесу.
— Постой… да что ж ты все торопишься?
— Не хочу тебе быть в тягость.
— У меня есть до тебя просьба, Амиза… ты добрая…
— Да что ты сегодня какой кислый, Барилл?! нездоров ты или прибит?
— И нездоров и прибит… ах, Амиза, пожалей хоть ты меня бедного!.. бьют, бьют каждый день!.. никакой радости в жизни нет!.. никто меня не любит, не жалеет!
— Это ты намекаешь все на Катуальду?
— И она и все!.. послушай, пойдем в сад… я скажу тебе…
— Это что за новости?
— Пойдем!
— Нельзя. Госпожа рассердится.
— А она скоро уснет?
— Не знаю; как ей вздумается.
— Я боюсь тут быть долго; мой господин может ужасно разгневаться… он прислал меня, потому что Дабар пьян.
— Я сейчас все принесу и уходи скорее… мне не хочется, чтоб тебя опять били.
Она ушла наверх.
— Хорошо, — шепнул невольник Клеониму.
— Видно, что ты из столичных! — отозвался старик, — только сразу-то не надо бы.
— А что?
— А если
— Успею уйти… ничего не боюсь.
В кухню вошел Сервилий.
— Барилл, — сказал он, — зачем нужна соседу шафранная настойка?
— Не знаю, господин, — ответил невольник.
— Я ее завтра пришлю.
— Если б можно было теперь!.. он разгневается.
— Долго искать.
— Это ничего, господин; мне велено непременно принести.
— Вздумает и — подай!.. ведь я не слуга его!.. ищи чуть не в полночь то, что ему вздумается просить!.. скажи, Барилл, здорова ли твоя госпожа, оправилась ли она от своего припадка?
— Плохо ее здоровье…
— Давно ли с ней это делается?
— Да уж давно.
— Испугал ее кто-нибудь? отчего и когда это сделалось?
— Господин, ей не хочется идти за тебя замуж… прости мою откровенность!
— Я это знаю.
— Она тебя ненавидит… чуть ты уйдешь, она начнет тебя бранить на все лады, даже жалко становится.
— Барилл, разве ты не знаешь, Катуальда тебе не говорила, что я…
— Что ты с ней поссорился?
— Мы не ссорились.
— Явно-то не ссорились, а… так… разлад вышел… я это знаю, господин. Ах, как мне тебя жаль!.. ты такой великодушный, а госпожа так тебя бранит!.. чего она только не говорила про тебя в Риме всем и каждому!
— И это правда!
— Клянусь тебе богами!
— Этого я не ожидал.
— Старым филином тебя называла… это она от Люциллы переняла, господин, борода у него, говорит, на помело похожа.
— Люцилла ее испортила, развратила! — воскликнул старый холостяк и ушел из кухни.
Кухарка с ее помощницей пристали к сирийцу с расспросами, как да что, он насказал им самых нелепых вещей об Аврелии и ушел с Клеонимом.
— Вызови непременно Амизу, старик, — шепнул он, уходя в сад.
Часа через два огонь в комнате Люциллы погас; в саду раздались осторожные шаги.
— Амиза! — тихо позвал сириец, стоявший под деревом.
— Барилл, ты опять пришел! — отозвалась молодая рабыня, — чего тебе надо, привязчивый?
— Ты одна жалеешь меня, любишь…
— А ты любишь Катуальду!
— Я ее любил, а теперь ненавижу за ее холодность.
— В самом деле?! — радостно вскричала Амиза.
— А ты любишь меня по-прежнему? ты прощаешь меня, Амиза?
— Барилл!
— Милая!
— Я люблю тебя так сильно, как Катуальде никогда бы не любить тебя… она — холодное существо, неблагодарное!
— Я в этом убежден, Амиза, у меня есть деньги… много…
— Откуда?
— Из сундуков моего господина.
— Да ведь ты был ему предан… неподкупен.
