Аврелия бредила. Отец и старая Эвноя не могли понять ее отрывистых фраз, потому что были глухи: прочие все плакали, не прислушиваясь. Один только Кай Сервилий все видел и слышал; его поразили часто повторяемые девушкой разы: — Флавий Флакк… я его люблю и боюсь любить… нет такого имени… Клелия… Фламиний… Лентул…
Она жила в Риме своими мечтами, повторяя имена родных и знакомых, говорила, что Курций — это Флавий, что Флавий бросится за нее в пропасть, но Фламиний его спасет, потому что он его друг; она говорила о Люцилле с ненавистью, как о своей сопернице и помехе на пути жизни.
Были минуты, когда Нобильор желал, чтоб она умерла, поняв, что она любит человека, близкого его врагу. Не ревность, а страх за ее участь был причиною этого желания. Он изредка наезжал в Рим, где также имел доходный дом, и видался с некоторыми из друзей своей молодости, в числе которых был и Марк Аврелий. Но тщетно он припоминал всю римскую молодежь: никакого Флавия он не помнил.
Аврелия очнулась, попросила пить и узнала Катуальду, подававшую ей воду.
— Катуальда, зачем ты сюда попала? — спросила она.
— Служить тебе, госпожа.
— Катуальда, бежим отсюда!.. бежим!.. мне страшно в этом огромном городе… уедем опять в деревню.
— Ты дома, в деревне.
— Ах, нет, не уверяй!.. там была тишина, а здесь шум… говор… везде коринфские вазы… они упадут и задавят меня… здесь везде чары волшебства, в самых храмах у подножия кумиров… ты знаешь его, Катуальда?
— Кого, госпожа?
— Его, который гоним Роком и людьми… нет прекраснее его нет никого несчастнее его… ах, я сама несчастнее его, потому что никогда его не увижу, не найду!.. его слезы… его клятвы… его любовь… Флавий Флакк — это не его имя, чужое; своего он не скажет никогда.
— Успокойся, госпожа; это только сон твой; никакого несчастного нет, все счастливы.
— Я несчастна; если Флавий — разбойник?.. Аминандра я любила, а он убийца, гладиатор!..
— Флавий не разбойник… он твоя греза… его нет на свете… проснись и забудь его.
— Не греза, нет!.. но он сделается разбойником и гладиатором, если я его не спасу… найди мне его, Катуальда!.. найди, если любишь меня!.. Сервилий велел мне полюбить скромного и несчастного… а я его не найду… он исчез… Сервилий назвал меня лицемеркой за то, что я не могу найти Флавия Флакка.
— Аврелия! — позвал Нобильор.
— Дядюшка, — отозвалась больная, — кто привез меня сюда?.. отец разгневается… мне надо идти… овец стригут… меня прирез сюда волшебник; он являлся мне в виде Сервилия и Барилла… ах, какое ужасное лицо!.. длинный нос на затылке… отверстия в черепе вместо глаз… бледное лицо… дядюшка, вороти меня домой!
Она не узнавала Сервилия, принимая его за своего дядю Марка, Барилла считала Лентулом, звала к себе, чтоб он наклонился к ее лицу, и шептала ему на ухо, умоляя сказать настоящее имя Флавия. Сервилий Нобильор шептал молитвы; он отчасти понял тайну Аврелии: римская молодежь потешилась над добродушной провинциалкой, решил он. Люцилла подошла к постели больной и ласково тронула ее за плечо, наклонившись над нею. Аврелия продолжала бредить.
— Она говорит о Фламинии, — шепнула Люцилла, — слышишь, Катуальда, опять о нем, о Лентуле, о любви в беседке, что за сети они ей расставили.
— Тише, госпожа! — шепнула Катуальда.
— Уйди, Люцилла! — строго сказал Нобильор.
— О, как жарко!.. как душно! — бредила больная, — много гостей… все поют… Клелия, скоро ли мы останемся вдвоем с тобою? скоро ли пойдем купаться?.. ты никому не говори, Флавий там, в часовне… не открывай его убежища… ты знаешь Сервилия? да, конечно, знаешь… я должна сказать ему тайну… он один поймет меня… но нет… Сервилий меня больше не любит! ах!
Аврелия жалобно застонала и откинула одеяло. На ее груди висел медальон с портретом ее матери на серебряной цепочке; с ним вместе были нанизаны миниатюрные изображения богов, надеваемые ребенку родными при наречении имени. Этот, так называемый, креспундий носили потом постоянно. На этой же цепочке висел сверточек, зашитый в пурпурный лоскуток.
— Это что за амулет? — спросила Люцилла.
— Оставь, госпожа! — возразила Катуальда.
— Как будто записка… в этом ее тайна.
— Нет тебе дела до ее тайны! — перебил Нобильор.
Но Люцилла сорвала записку прежде, чем успели ей помешать, распорола лоскут и вынула роковые стихи Марции.
— Катуальда, сожги это! — приказала она.
Катуальда отдала пергамент Нобильору.
— Зачем это жечь? — возразил он, — это изображение Курция, предохраняющее от чар волшебства.
Этот человек, несмотря на свою образованность, все-таки был сыном своей эпохи, он даже предпочитал быть суеверным и заблуждаться, нежели, оторвавшись от почвы мифологии, носиться умом над бездной без всякой опоры, как носилась, по его мнению, Люцилла.
— Кай Сервилий, — сказала Люцилла, — это любовные стихи, писанные рукой весталки; если их показать Великому Понтифексу, Марция будет явно или тайно казнена. Уж больше ста лет не зарывали весталок живыми у Капенских ворот, но я слышала, что нередко весталка умирает ночью без всякой болезни; отчего? — знает только Великий Понтифекс со своими помощниками.
