— Катуальда!.. что я слышу?!.. ты прежде бранила Люциллу и говорила то же самое, а теперь… я поняла все… ты под властью ее волшебства. Кай Сервилий говорил мне, что изображение Курция — есть предохранительный амулет от всякого колдовства. Отдай, отдай стихи, если ты меня хоть крошечку любишь! я никому их не покажу, даже Сервилию.
— А если в Риме…
— Я никогда больше не буду там, а если буду, то никто никогда не может увидеть моего амулета; я его носила и буду носить на груди.
Видя, что Аврелия готова броситься на колени, Катуальда развязала свой пояс и, доставши роковой документ, отдала ей.
Аврелия не повисла на шее своей подруги детства и не осыпала её поцелуями, как поступила бы два месяца тому назад. Она торопливо сказала:
— Благодарю, — и скрыла сверток под платье.
— Прощай, Аврелия; я не нужна тебе, — сказала Катуальда.
— Прощай.
— Люцилла искреннее тебя, — сказала галлиянка уходя.
Отогнав от себя друзей, Аврелия стала терзаться от нового повода, изобретенного ее больною головой. Ей казалось, что она сделала несчастным Барилла, потому что прогнала своей холодностью Катуальду, любимую им. Напрасно невольник старался разубедить ее в этом, говоря, что вполне покорен своей рабской доле.
— Твой родитель, госпожа, скоро отойдет в вечность, — говорил он, — я достанусь твоему брату, и неизвестно, куда он меня продаст или пошлет, если я ему не буду здесь нужен. Катуальда теперь свободна: она не пойдет за раба; она все равно потеряна для меня.
— Я выкуплю тебя у моего брата, бедный Барилл, чтобы ты мог взять за себя Катуальду, но теперь… теперь… ты ее не видишь; она может полюбить другого… ах, я — причина всеобщих бед!
Счастье друзей детства представилось Аврелии зависящим от смерти ее отца; ей подумалось, что она для этого должна желать ему скорейшей смерти; эта мысль была для нее пыткой.
Поездка в Рим, оживившая старика, после возвращения в деревню оказала губительное влияние на его здоровье. Тит Аврелий, дряхлый и больной прежде, теперь окончательно ослабел и телом и духом. Его характер стал еще невыносимее. У него уже не было сил ходить по саду; не мог он и разгуливать на носилках, жалуясь, что они качаются. Все было не так, да не по нем. Страсть его к Люцилле, напротив, не угасала; он посылал ей ежедневные приглашения навестить его; если она не являлась, он воображал, что она хворает горячкой, как хворала его дочь, и мучился мыслью, что не может отправиться к ней.
Когда приходила Люцилла, Аврелия постоянно скрывалась, под предлогом хозяйственных работ, на все время, покуда красавица оставалась у старика.
Люцилла недоумевала, что ей делать с этим несчастным влюбленным псевдоженихом. Она уже давно раскаялась в своей шутке, видя нешуточные последствия кокетства, но было поздно. Оставался один исход: свалить повод к разлуке на приехавшего отца, который будто бы сам отдаст ее за другого.
— И смешно и жалко видеть этого живого мертвеца, как он вздыхает, говоря о любви! — сказала она, сидя с Катуальдой и рабынями в сумерках зимнего дня.
Все засмеялись.
— Смеяться нечему! — серьезно сказала красавица и глубоко вздохнула, — Аврелий любит безнадежно; гибель ждет его в сетях моего глупого кокетства. Кто знает, что ждет меня впереди? не воздастся ли и мне по заслугам?.. ах!.. быть может, и я люблю безнадежно!.. я не знала, что могу так сильно полюбить, и кого?.. — человека, над которым все смеются, потому что он этого достоин; человека бестолкового, бесхарактерного, легковерного. Кара судьбы началась!..
— Но ты, госпожа, ведь не веришь в богов, — заметила Адельгейда, — от кого же наказание постигнет тебя?
— Я не верю в олимпийцев и в мифы, сложившиеся о них, — ответила Люцилла, — потому что мифология есть лабиринт самых туманных абсурдов. Возьмите, например, солнце и луну; что они такое? вначале их считали братом и сестрой, Аполлоном и Дианой, но потом сложили об Аполлоне и его сестре такие мифы, при которых им некогда сделалось разъезжать по одной и той же небесной дороге. Солнце разделилось на Аполлона и Гелиоса, а луна — на Диану и Селену. Но старые мифы остались при новых, и вышла чепуха, путаница, которую разобрал только один Аристотель, учивший, что светила неба не больше как такие же звезды, как и все остальные; он доказал нам, что затмения происходят не оттого, что солнце или луна от чего-нибудь горюют, но от их положения относительно земли.
Это один из спорных пунктов, на котором Кай Сервилий горячится больше всего, называя меня безбожницей. Увидев новую луну, он непременно начнет бить в медный таз. Зачем? — спрашиваю я. Он, не зная, чем объяснить этот нелепый обряд, отвечает, что так надо, а безбожнице нет дела до его священных обязанностей. Но Бог существует, моя милая Адельгейда!.. на твоей родине, в Германии, зовут его Ирминсулом, в Галлии — Гезу, у евреев — Иеговой. Имена разны, но он — Один. Никто не знает его настоящего имени, но он был, есть и будет, каратель неправды, защитник невинных. О нем нет мифов, он не допустил и никогда не допустит людей исказить понятие о его сущности; от этого он и неведом никому.
