В огромной зале, освещенной светильниками на массивных бронзовых канделябрах, на возвышении, покрытом коврами, сидели судьи в широких креслах из белого мрамора с пурпурными, мягкими подушками на сиденьях. Поодаль от них писец сидел у стола, готовый записывать, что ему прикажут. Почетная стража стояла на ступенях. Пред этим трибуналом сидели, также в покойных креслах, с одной стороны — Люцилла и ее отец, с другой — Люций Фабий и Октавий. Между ними сидел истец: Марк Аврелий и его трепещущая, больная племянница. Несколько молодых патрициев, приезжавших в Риноцеру, сидели сзади.
— Ввести обвиняемых! — раздался грозный, звучный голос главного судьи.
Четверо стражников ушли в другую комнату и ввели арестантов.
Лентул дрожал от ужаса; его глаза блуждали, как у безумного, он трусливо жался к другу.
Фламиний, напротив, гордо окинул взглядом всех присутствующих; это был взгляд человека, для которого жизнь — пустяки; он уже кончил свои счеты с ней.
— Встань, обвинитель! — сказал судья.
Марк Аврелий встал и подошел к трибуналу.
— Я обвиняю римского сенатора Квинкция Фламиния, находящегося здесь, — сказал он, — и сенатора Лентула Суру, находящегося также здесь, что они оскорбили богов кощунством над священным обрядом брачной конфареации, увлекши в это дело обманом мою племянницу Аврелию Аврелиану.
— Кто свидетели этого?
Люцилла, ее отец, Фабий, Октавий и другие сказали:
— Мы.
— Клянитесь, что скажете правду.
Каждый из свидетелей по очереди подходил к статуе Юпитера, находившейся в зале, обнимал левою рукою ее пьедестал и, подняв высоко правую руку, рассказывал все, что случилось в Риноцере.
— Что скажешь ты, Лентул, в свое оправдание? — спросил судья.
— Я сознаюсь во всем этом и прошу снисхождения почтенных судей, — с трудом выговорил трусливый преступник, упавши на колени.
— Воины, отведите его.
Воины взяли Лентула и проводили к скамье подсудимых, стоявшей поодаль.
— Что скажешь ты, Фламиний, в свое оправдание? — спросил судья тем же строгим тоном.
— Я скажу, что суд надо мной — жестокая несправедливость, — ответил подсудимый смело, — другие совершали преступления хуже моего, а я их вижу в числе моих судей. Кай Цезарь, не ты ли обманом завлек мою жену, Люциллу, в храм Изиды? я ее спас. Но я за пустую, обыкновенную шалость молодежи привлечен к суду, а ты сидишь между моими судьями, как самый добродетельный гражданин.
— Подсудимый, тебя спрашивают теперь только о том, опровергаешь ли ты показания свидетелей, — прервал судья.
— Нет, я их не опровергаю.
— И не просишь милости? — спросил Люций Семпроний.
— Не прошу.
— Я прошу вас, почтенные судьи, поступить строго и справедливо с оскорбителями богов, — сказал Великий Понтифекс, сидевший около судей.
— Писец, напиши приговор согласно постановлению двенадцати таблиц, — сказал судья.
Заседание кончено. Приговор написан и прочтен обоим подсудимым, которых поставили на колена перед возвышением.
При словах: «приговорили к смертной казни чрез отсечение головы» Люцилла злобно взглянула на Лентула, как тигрица, поймавшая свою добычу.
Преступников отвели в тюрьму, в их камеры; свидетели и судьи разошлись.
Вскоре после прибытия осужденных в тюрьму явилась Росция в сопровождении молодого человека, одетого в тунику невольника и плащ с капюшоном, требуя пропустить ее и ее спутника в камеру Фламиния. На отказ сторожей она показала пропускную хартию, подписанную судьями с приложением печати.
Их пропустили. Росция не вошла к заключенному, но осталась в коридоре.
Увидев тусклое мерцание внесенной лампы, Фламиний приподнялся и сел на своей постели. Вошедший юноша был ему совершенно незнаком. Из-под низко надвинутого на голову капюшона виднелись только густые черные усы.
— Кто ты и чего тебе надо? — спросил Фламиний, — разве и казнь решена ночью?
— Нет, — ответил пришедший, — казнь назначена при восходе солнца. Я — хорист из труппы Росция и его дочери. Меня зовут Электрон-сицилиец.
— Чего же тебе надо?
— Я пришел утешить тебя.
— Я тебя совершенно не знаю, Электрон.
— Я недавно служу Росции, а прежде жил в округе Нолы у помещика. Я тебя знаю, Фламиний.
— Я не нуждаюсь в утешении и ободрении. Я не боюсь, а радуюсь скорой смерти.
— Сомнительно!.. разве можно желать умереть так рано?! жизнь еще могла быть для тебя долгой.
— Я кончил все счеты с жизнью, не смущай меня.
— Я принес тебе кое-что хорошее, — сказал хорист, развязав принесенный узел, — вот чистая одежда и кушанье.
Он накрыл солому чистой простыней, положил на нее подушку. Фламиний переоделся и с удовольствием лег, проговоривши: — Ах, как давно я не лежал на чистой, удобной постели!
Хорист поставил близ него поднос, полный кушанья.
— Что это значит? все мои любимые блюда!.. дрозды, морские раки… кто сказал тебе, что я это люблю? кто выбрал это?
— Росция.
— Ее подарок. Добрая!.. скажи ей, хорист, что я благословляю ее перед смертью.
— А что сказать мне Аврелии?
— Ничего. Бедная девочка!.. мне было искренно жаль ее, но… нет, не скажу, зачем я хотел погубить ее. О, деньги!..
— У Аврелии не было денег. Ее приданое расхищено, потому что Котта держал его в доме.
