— Погоди до той поры, когда мои господа спать лягут, а то, пожалуй, опять меня кликнут, как тогда, а ты уйдешь.
Они замолчали и до полуночи продремали, потому что спать нельзя было среди говора нищих. Фламиния два раза звали в дом, прерывая его дремоту. Фульвия выходила к нему, дала кусок хлеба, но ничего не говорила с ним в присутствии певца, сидевшего слишком близко.
— Легли, — сказал Фламиний тихо, — милый, добрый певец, погадай мне!
— Слушай, рассыльный, я могу колдовать всяко: могу гадать попросту, могу делать и то, что кончается плохо. Я могу не только навести кошмар, но даже превратить человека навсегда в дерево или в камень.
— Если ты имеешь такую силу, зачем же ты обманул Аминандра?
— Не захотел тратить моей силы на узнавание нужного ему человека: зачем колдовать, чтоб указывать разбойникам жертвы?!
— Ты добрый, певец.
— Теперь самое благоприятное время для колдовства; звезды показывают полночь; все ночные духи в сборе. Если я произнесу три слова заклинания, — они явятся к моим услугам, если я произнесу еще три слова, — они сделают великое землетрясение, весь дом этот разрушится; если же я произнесу последние три слова, — то буду способен лететь на Олимп, в Тартар или в пучину морскую, куда захочу; владения всех трех братьев-богов: Юпитера, Плутона и Нептуна — откроются мне, хоть и ненадолго.
— Я в этом уверен, могущественный певец.
— Я рад, что ты веришь в мое могущество, и докажу тебе это сейчас, потому что ты можешь при случае добыть мне выгодную работу у твоих господ, если им понадобится колдун.
Певец взял Фламиния за руку и стал глядеть на его ладонь.
— Я вижу теперь твою душу, рассыльный, — сказал он, — это душа доброго простака, душа, покорная каждому, кто сумеет овладеть ей; ей овладел злой человек и заставил тебя творить беззакония. Ты был убийцей, мотом, обманщиком, оскорбителем богов, похитителем девушки, но ты делал все это, как слепец или неразумное дитя, по внушению других, овладевших твоей душой. Верно?
— Верно. Только не о себе я просил тебя гадать. Жива ли та, которую я любил?
— Слушай дальше: я все узнаю. Твоя душа робка, потому что это душа человека, не умеющего жить практической жизнью ловких людей. Твоя душа — душа художника, брошенного волей судьбы не на свою дорогу: она соткана из чистейших лепестков роз и лилий, окрашена лучами восходящего солнца и молодой луны…
— Певец, ты мне льстишь, надеясь на мою рекомендацию господам.
— Нет, я не трачу так мое искусство. Ты — художник и сын женщины, такой же, как ты, нежной и мечтательной; твою мать убило горе. Так?
— Да.
— Дух твоей матери покровительствует тебе и еще дух какой-то женщины, любимой тобой…
— Ее дух?.. умерла!
— Линия этой женщины на твоей руке не ясна; я не могу достоверно угадать, жива она или нет.
— Жива?!
— Если она жива, то далеко от тебя… ее линия, обойдя ладонь, вновь сливается с линиею твоей жизни; эта женщина будет твоей.
— Ах!.. она жива!
— Линия не ясна, повторяю; если эта женщина умерла, то встретится с тобой за гробом, но не скоро. Чтоб быть достойным ее, ты должен долго жить, чтоб загладить свою вину перед каким-то человеком, которого ты оскорбил.
— Это ее отец… но я не могу надеяться на его прощенье.
— Линия твоей жизни сплелась воедино с линией какого-то другого человека, которого ты еще не знаешь, но которому ты будешь принадлежать.
Певец выпустил руку гадавшего и спросил:
— А много ли ты задолжал твоим господам, рассыльный?
— Очень много. У меня нет надежды откупиться от рабства.
— Сколько же?
— А тебе на что это знать?
— Если я тебя выкуплю, ты мне отработаешь; я научу тебя петь, гадать, показывать фокусы; мне скучно одиноко бродить по улицам. Ты тоскуешь об утраченном счастье и я — тоже. Будем вместе тосковать!
— Это невозможно, певец!
— Неужели ты задолжал больше целой тысячи? и.
— Тысячи?!.. неужели твой счет не идет дальше и ты считаешь тысячу сестерций (50 руб.) за громадную сумму?
— Были у меня деньги, рассыльный, да утекли.
— Ты был богат?
— Был.
— Зачем же ты прожил состояние?
— А зачем ты его прожил?
— Ловко сказано!.. не укорять нам друг друга, певец!.. Ты уходишь?
— Да, я сегодня не хочу ночевать на лестнице, потому что приобрел квартиру. Приходи ко мне!
— Куда?
— Я живу в доме Росции.
— Меня туда не пустят, потому что я обидел эту артистку; она неумолима, не внемлет никаким моим просьбам о прощении.
— Ну, приходи за кулисы.
— И туда не пойду… по другой причине.
— Ты знаешь дочь Натана?
— Знаю.
— Я у нее одно время скрывался; она добрая девушка, хоть и взяла с меня ужасно дорого за свою услугу. Приходи туда и спроси обо мне.
— Как тебя зовут, певец?
— Много у меня имен, рассыльный!.. прежнее имя знают только некоторые мои покровители. Аминандр назвал меня Веселым Горемыкою, а Сервилия-Катуальда, добывшая мне место при театре, зовет меня Каменное Сердце; кто как хочет, тот так и зовет. Зовут меня Фотий. Верная Рука. Электрон-Сицилиец, еще…
— Электрон! — вскричал Фламиний, встревожившись.
— Ты меня когда-нибудь видел до нашей встречи здесь?
— Нет, нет, не видел.
