— Этот шут забавнее всех гистрионов, — заметил Катилина, — мне смешно видеть, как он плачет; смешно слышать, как он грозится убить меня своею кривой рукой; но он уже стал мне надоедать.
— Чем? — спросил Лентул.
— Ничем… так, просто, надоел; пора его прикончить. На что нам этот человек? раненный в руку, он не годится не только в исполнители проскрипции, но даже и в переносчики тяжестей или в гонцы; ни поднять что-нибудь тяжелое, ни ехать верхом, ни править веслом в лодке, — ничего он не может. Рана его открывается при малейшем напряжении.
— Если мы его убьем — пойдут толки, потому что его участью многие интересуются, — сказал Лентул, — это опасно. Хорошо что перестали болтать о нас. Не надо до лучших времен давать пищу злым языкам.
— Позволь, диктатор, мне его прикончить, — сказал Курий, — я сумею так это исполнить, что нас не заподозрят. Я переоденусь в платье гладиатора, зазову его в таверну и убью будто в драке.
— Это и я могу сделать, — сказал Лентул.
— Ты умеешь только ранить собак по деревням, да получать меткие, острые поцелуи, — возразил Курий.
— Курий, я тебе не позволю смеяться над этим! — вскричал Лентул.
— А я тебе не позволю исполнять то, что я придумал, — возразил Курий.
— Хвастовство и ссоры… больше ничего от вас не дождешься! — проворчал Катилина.
Фламиний внес на подносе кувшин с горячим вином и поставил на стол.
— Зажги свечи! — приказал Катилина.
— Наложи угольев в жаровню! — прибавил зябкий Лентул.
Злодей уселся к столу со своими двумя любимцами; они начали пить кальду, сваренную почти без воды. Фламиний возился, разжигая уголья и освещая комнату свечами, обрадованный даже той милостью, что его хоть не надолго позвали из холодных сеней в комнату.
— Фламиний, — обратился к нему Катилина, — ты сказал, что дремал в сенях; прекрасная Люцилла не приснилась тебе?
— Нет, — ответил Фламиний.
— А ведь она, говорят, бродит по ночам около моря, где утонула, и тебя к себе зовет.
— Не долго ей ждать меня!.. я скоро соединюсь с ней и без твоих проскрипций.
— Ты уж давно это обещаешь, да все обманываешь твою прекрасную супругу… ха, ха, ха!
— Не к чему мне себя убивать; не к чему ускорять то; что и так будет… жизнь, которую я теперь веду, убьет меня вернее кинжала. Ночлеги на ступенях крыльца под дождем, на ветру, в лохмотьях, едва прикрывающих тело, пища из ваших объедков, когда вы соблаговолите бросить их мне… я умираю теперь от жажды… дайте мне хоть один глоток этой кальды!
— Умираешь?.. тем лучше для тебя; ты скорее увидишь твою жену. Если б повар не догадался налить вино в уровень с горлышком кувшина, ты, верно, отпил бы раньше нас.
— Катилина, чего не обещал ты мне?! как не ласкал, как не увлекал ты меня?! вспомни, самозваный диктатор: кто внушил мне убить мою первую жену? — ты. Кто устроил мой развод со второй? — ты. Кто грозил мне убить или продать мою третью жену, если я ее не брошу? кто велел мне свататься за Ланассу? — все ты же.
— Ступай опять в сени!
— Было время, друзья, — вы дожидались моего выхода в сенях! — сказал Фламиний, поглядев на Курия и Лентула, и вышел.
— Сыграем в корабли, — предложил Катилина.
— Ладно. Отчего не попробовать счастья?! — отозвался Лентул.
— У меня только сто сестерций, — возразил Курий.
— Выиграешь.
— А если проиграю?.. — моя Фульвия…
— Добудете денег оба… это наживная вещь, — сказал Катилина.
Они стали играть в игру, похожую на орлянку. Повертывая монету пальцами на столе так, чтоб она быстро завертелась, держали пари, какой стороною она упадет.
— Давайте играть по маленькой, — просил Курий, — я ставлю два терцина.
— А я золотую драхму, — ответил Катилина.
— Голова или корабль?[45] — спросил Лентул.
— Корабль, — ответил Катилина.
Монета упала кверху головою Януса, изображенного на ней.
— Видишь, Курий, — везет, — заметил Лентул.
Курий получил драхму.
— Голова или корабль? — спросил Катилина, готовясь повернуть монету.
— Корабль, — ответил Лентул и проиграл также драхму против двух терцинов.
Игра продолжалась таким образом дальше; двое ставили заклад, третий спрашивал и вертел монету. Курию и везло и не везло, но к полуночи он проиграл, увлекшись большими ставками, перешедшими из терцинов в динарии, из динариев в греческие и сирийские драхмы, не только весь выигрыш, но и свои 100 сестерций. Он упал на стол в отчаянии, вскричав: — Завтра мне и Фульвии будет нечего есть!.. Фульвия больна, не может работать!.. где я возьму деньги?
— Не назад же отдавать тебе наши выигрыши! — усмехнулся Катилина.
— Чу! — сказал Лентул, — шум на лестнице; это Орестилла возвращается из гостей.
— Я слышу голос старика Афрания, — прибавил Катилина, — он опять бранится с женой; он вернулся вместе с ней.
— Прощайте, — сказал Курий, — я пойду исполнять проскрипции, какие удастся.
— Прикончи же и Фламиния! — сказал Катилина, уходя с Лентулом домой, чтоб не встретиться со случайно возвратившимся Афранием.
— Превосходное поручение дала мне сумасшедшая, — подумал Курий, оставшись один, — давно я продал бы этого несчастного, если б был умнее. Старик какой-то, встретив меня с ним на улице, предлагал это, но у меня тогда были деньги.
