Стоявший в углу Нарцисс, как очарованный, смотрел на веселого, вдохновенного певца, не сводя глаз. Никогда еще Электрон не пел так хорошо в его присутствии. Молодой хорист, сидевший на столе с лютней в руках, то гордо закидывал свою хорошенькую головку, украшенную черными локонами, назад с царственным величием, то низко опускал ее, глядя на пол печально, точно настоящая Альциона над волнами моря. Его возгласы припева «Кеикс! Кеикс!» были похожи на крики птицы-буревестника, но звучали такой страстной любовью, тоской и нежностью, какие свойственны только любящему сердцу женщины, тоскующей о любимом человеке, покинувшем ее. Его тонкие пальцы с неподражаемою грацией перебирали струны лютни.
Это был человек, способный очаровать каждого, кто бы ни взглянул на него в эту минуту его вдохновения.
Пропевши, как Альциона бросилась в море на приплывший труп своего мужа, Электрон спрыгнул со стола и простерся на полу, продолжая пение. Вдруг он вскочил и начал носиться легкими прыжками по пещере, подражая птице-буревестнику, в которого боги превратили Альциону и ее ожившего мужа.
Нарцисс с испугом подошел к выходу и выглянул сквозь плюш; ему в эту минуту, под влиянием чар песни, показалось, что над пещерой в самом деле разразилась буря, — до того грозен был мотив пения Электрона.
Наконец хорист остановился перед претором и грозно заключил свою песню:
Старый воин все время плакал, не касаясь предложенного ужина. Вынув кошелек, полный золота, он подал его певцу, сказав: — Приходи ко мне чаще!.. ты будешь играть у меня на лире моей умершей дочери… Хочешь жить у меня? — сказал он певцу, подумав.
— Нет, господин, — ответил певец, — я не покину товарища.
— А давно у тебя этот товарищ?
— Несколько месяцев, господин.
— Поссоришься с ним, — приходи ко мне. Дружба гистрионов не прочна.
— Это не гистрион по профессии; он мой ученик, но больше занимается разными работами. Мы все умеем делать, господин претор: и шить, и писать, и рисовать, и клеить.
— И мебель делать?
— Да. Мы сами сложили из камней наш очаг, сами сделали эту деревянную посуду и мебель.
— А лиры делать умеете?
— Умеем и это.
— Настрой же лиру моей дочери; приди за ней завтра.
Старик лег на постель и скоро уснул.
Уснул и певец. Нарцисс всю ночь не смыкал глаз, улегшись снаружи около пещеры; ему не раз приходило в голову желание бежать от своего друга и ужасного претора.
На рассвете старик ушел.
— Теперь я понимаю, Электрон, почему тебе так щедро платят, — сказал Нарцисс другу за завтраком.
— Я сумел угодить Семпронию пением той самой песни, которую пела его дочь перед смертью в помешательстве.
— Люцилла умерла, если даже корсары ее вынули из воды; умерла от помешательства.
— Помирись же наконец с волей Рока!.. довольно тосковать о невозвратном!
— Теперь, милый друг, я даже в пещере не сниму больше моего парика. Претор, заставши меня врасплох, как вчера, снимет с меня голову; убьет он и тебя за дружбу со мною. Отчего, скажи мне, ты никогда прежде не пел так хорошо, как вчера?
— Артист не должен мотать свои голосовые средства, как деньги. Я берегу мой голос. Для тебя и деревенских я пою, как канарейка; для богатой публики, — как соловей.
— Скажи мне, ты знаешь все семейные тайны претора?
— Да, почти все.
— Удивительно!
— Я знаком с его семьей давно. Когда-нибудь и ты узнаешь причину моей близости к этим людям.
— Несчастная семья!
— Гонимая Роком.
Оба замолчали, тяжело вздохнув.
