— Все равно, утешился… завел себе любимца — мальчишку… вертит он стариком и его деньгами.
— Сущий колдун!.. тьфу!.. не к беде будь помянут!.. а еще-то!.. в пещере-то!.. я сам видел, — недоброе.
— Да, да; там поселился волшебник, страшный, рыжий, борода вот какая длинная, хоть косу из нее плети!
— Он-то и подослал мальчишку к Семпронию; этот мальчишка — сын колдуна; он красавец, какого редко встретишь, голосистый.
— А я слышала другое про него, — сказала Флориана, — будто этот Электрон никто иной, как твой кубикуларий, Рамес и что он… от верных людей я слышала, — он был любимцем Люциллы, когда она у тебя жила.
— С ее стороны это возможно, — заметил Сервилий, — потому что такая безнрав… — но продолжать ему не дали.
— Возможно, возможно!.. только Рамес твой…
— Казался неподкупным… трезвым… благонравным… никто не мог ожидать…
— Люцилла, говорят, ему наследство оставила…
— Это верно… целый миллион.
— Это не Рамес, — возразил Вариний, стараясь перекричать остальных трех, — это — сын колдуна, а рыжий колдун никто, иной, как Мертвая Голова.
— Везде у тебя Мертвая Голова, дед, — усмехнулся Петрей, — как будто, кроме Мертвой Головы, нет на свете ни одного волшебника.
— Ужасен этот рыжий! — продолжал Вариний, — я несколько раз ночью при свете луны видел, как он сидит у замурованной пещеры да вдруг и провалится в нее. Ни двери нет, ни ямы никакой, а колдуя исчезнет; не раз я это видел. Сидит он и что-то плетет длинное… или быстро вертит вот так пальцами что-то невидимое… днем же я видал, как из горы дым идет черный, густой, страшно и подойти-то к этому месту…
— Оттого, что тебя певец прибил, — засмеялся Минуций.
— Да, да, забияка ужасный!.. если, говорит, ты еще раз придешь сюда моего отца тревожить, превращу тебя в дерево… а сам треснул меня по голове своей лютней…
— Не так больно прибил, как напугал, — перебила Флориана.
— Сын очень похож на Мертвую Голову; у него черные глаза, из которых, так и кажется, пламя вылетает, а на голове у него густые, черные волосы… как есть Мертвая Голова. Рамес был белокурый с карими глазами, а этот…
— У Рамеса были черные глаза, — перебил Петрей.
— Если и черные, то не такие.
— Забияка ужасный! — прибавил Минуций, — ел я недавно из горсти вареные бобы на улице; вдруг, точно из-под земли, явился певец и подтолкнул мою руку… все просыпалось…
— А я несла яйца на продажу, — сказала Флориана, — он подбежал и тоже подтолкнул мою корзину… все яйца перебил… дам, говорит, тебе за каждое яйцо по золотой монете… я хотела взять, обрадовалась…
— А я не велел, — перебил Вариний, — где волшебство, там и беда. Не смей брать, жена, волшебных денег!.. если возьмешь, за окошко их выброшу. Где Мертвая Голова, там и беда; где сын его, там тоже беда.
— Да ведь ты, дед, говорил, что Мертвая Голова превратился в Спартака, — заметил Минуций.
— О, это великий чародей!.. он может быть разом в нескольких местах под различными образами: в Риме он — сенатор; в Ноле и Метапонте — беглый раб; в Неаполе и Помпее. — корсар; в Пальмате — старик-отшельник по имени Нарцисс Огненная Борода. Может быть, и сына-то у него нет, а он сам принимает вид прекрасного юноши, чтобы морочить Семпрония. Как бы, кажется, старику такому умному, подчиниться влиянию болтуна-гуляки?! или это сын чародея, или сам чародей. Это верно, друзья мои; слова против меня выговорить не дам!
— А я утверждаю, что это Рамес, — перебила Флориана, — он перекрасил свои кудри и усы.
Кай-Сервилий только саркастически улыбался на все споры своих клиентов; если его Рамес, избежав смерти, попал в любимцы Семпрония, сумевши утешить старика в его горе, то великодушному богачу останется только хвалить честного человека за его усердие и сочувствие к печали друга своего господина; если Рамес пользовался ветреностью Люциллы, — не Сервилию судить утопленницу, которой боги уж воздали кару за грехи. Вообще, что за дело до Люциллы, Рамеса и Семпрония счастливому Сервилию? не будет он впутываться ни в какие сплетни и интриги, пока не позвали его на помощь или не затронули его честь.
И он, действительно, ни во что не впутался…
Счастливо и спокойно жил в пещере Квинкций-Фламиний под именем Нарцисса, а жизнь в Риме между тем волновалась и шумела, как бурное море, поглощая корабли многих несчастных пловцов, не хотевших или не умевших пристать к какой-нибудь тихой гавани.
