— Ошибаешься, почтенный Семпроний, — возразила актриса, — я также теперь узнала этого человека. Это Нарцисс, наш беглый машинист; он забрал вперед жалованье за два года, продал себя нам в рабство и убежал. Мой отец распнет его.
— Мне все равно, — Каллистрат я или Нарцисс, — сказал художник, — распинайте, если уж такова моя судьба.
— Милостивый претор, — вмешался певец, — этот человек, бежавший от твоего гнева в театральную труппу, достоин твоего прощения… позволь мне сказать.
— Говори, говори, мой застольный Ганимед.
— Вспомни, что он много лет работал на тебя честно, исполняя все твои заказы, иногда чрезвычайно трудные, с самой похвальной аккуратностью. Когда он опрокинул любимую квадригу твоей дочери, он был молод и пьянствовал под влиянием дурных товарищей; теперь он стал трезвым, честным, искусным художником, лучшим исполнителем твоих заказов. Неужели ты, мстя за давний проступок, казнишь такого человека?
— Ты говоришь правду, певец, — ответил претор в раздумье, — квадригу мне не воротить, а хорошего художника казнить — глупо и жестоко. Образованный человек обязан поощрять таланты. Росция, искусство роднит людей; художество и сцена — брат с сестрой… хороший живописец и резчик — такой же артист, как драматический актер. Я беру этого человека под мое покровительство и защищу от претензий твоего отца, если ты…
— Я ничего не скажу моему отцу, почтенный Семпроний, если тебе это угодно, — ответила актриса.
— Но не ходи без парика по улицам, художник! — погрозив пальцем, сказал претор, — не ходи и в моем доме при рабах. Есть у тебя враги, кроме меня с Росцией.
— Я теперь исправился, господин, — сказал художник, — ты не раскаешься, что простил меня; я буду до конца жизни работать, как могу…
— Вместе с моим певцом?
— Если он меня не прогонит.
— А ты помни, что он тебя теперь от нас защитил, и люби его, не ссорься с ним из-за дрянной Лиды, которая никогда не была его женой, а только подругой и помощницей в шалостях.
— Электрон послан мне богами, господин; теперь не в первый раз он меня спасает; он спас меня от голодной смерти и порочной жизни, научив ремеслу. Я его люблю больше всего на свете; я пропаду без него.
— Он тоже тебя любит. Любите же друг друга, забудьте вашу мимолетную размолвку и побеседуйте до обеда с Росцией, а я пойду в Сенат.
Электрон и Росция, как давние друзья, уселись рядом на бывшую постель Люциллы. Нарцисс, совершенно измученный ужасом и душевным волнением, лег на другое ложе.
— Давно мы с тобой не виделись, мой друг, — сказала Росция певцу.
— Больше года, — ответил он, — что ты не приезжала больше в Неаполь?
— Некогда было.
— А славно отстроился Рим!
— Живут-то в нем славно, да страдают-то все больше и больше с каждым годом.
— От раздора партий?
— От всего, мой друг. Обуяла наших лучших людей новая мания, которую они зовут богоисканием. До каких только крайностей не довело их это!.. одни из них отказываются от самых невинных развлечений и радостей жизни, проводя дни и ночи в безумных кривляньях с жрецами пессинунтской Матуты; другие — приносят запрещенные эдиктом Сената человеческие жертвы в таинственных подземельях Ма-Беллоны; третьи — тратят свои силы и деньги в оргиях Вакха и Изиды. Многие, наскучив всем этим, наскучив самою жизнью, разочаровавшись в своих попытках найти истинного Бога, покончили свои дни самоубийством; многие удалились в пустыни Фракии и Египта, чтоб там уединенно созерцать Неведомого.
— А ты, Росция? — спросил певец.
— Я по-прежнему весела. Ты знаешь, что одно искусство вся моя религия; роли — мои кумиры; представления — мои жертвы. Я поклоняюсь одному моему искусству. Ни до чего другого мне дела нет.
— Ты счастливое исключение.
— Не я одна. Цицерон поклоняется только одному своему искусству красноречия; Цезарь и Помпей — своей военной славе. Счастлив человек, имеющий талант и любящий свое искусство!
— А Катилина?
— Его дело теперь погибло, мой друг, как все мы ожидали и надеялись.
— Он уж погиб? — спросил Нарцисс с своего ложа.
— Не он, а дело его партии, — ответила Росция, — зять вашего патрона, Квинкций Фламиний, был замешан в этот заговор; он, к счастью для него, вовремя понял, что все громкие фразы этих болтунов о всеобщем благе — водяные пузыри, что вскакивают в лужах от дождевых капель, моментально исчезая, только замутив и без того грязную лужу.
— Фламиний убит, — заметил певец.
— Слухи различны, — возразила Росция, — слышала я, что он убит в таверне; слышала и другое.
— Что? — спросил певец.
— Что он не убит, только ранен нанятым бандитом, а ненавидящий его до сих пор тесть тайно сослал его куда-то на север. Жив он или нет, во всяком случае лучше для него, что он успел отстать от Катилины. Умереть даже в кабаке все-таки лучше, нежели от руки палача.
— Это правда, — сказал Нарцисс.
