— А ты дай щепок, чтоб его сварить; вот и поделимся. Как мне не заработать гороху? — руки у меня сильные. Чуть ударю по струнам, даже старые ноги в пляс пойдут. Без музыканта свадьбы нет.
— Дала бы я тебе, молодец, щепок, да их у меня нет.
— Пустите меня с отцом приютиться в вашем шалаше; я буду славно зарабатывать; по сестерции в день за квартиру и пища пополам.
— Ой, горе!.. нельзя. А как было бы хорошо!..
— Отчего ж нельзя?
— Живем-то мы не одни тут. У меня и теперь сердце замирает от страха: того и гляди вернется сожитель моей госпожи, и пойдет у нас баталия!.. уж очень он во хмелю-то буен; даже самую избушку-то чуть-чуть не разнесет!
— А мы от него будем прятаться; он придет, а мы на пустырь уйдем. Нельзя сварить гороха, позавтракаем и без него.
Певец вынул из сумки большой ломоть хлеба, посолил его и отдал старухе.
— Дитя мое ненаглядное! — вскричала она, бросившись к Фульвии, — бери, бери!.. хлеб печеный!
Заплакав от радости, она даже забыла поблагодарить своего странного благодетеля.
— Электрон, — шепнул художник, — если Курий меня узнает и потребует…
— Трусом был, трусом ты и остался!.. он потребует, чтоб я продал тебя ему назад?.. ха, ха, ха!.. вот была бы потешная комедия!.. чем он докажет, что он продал-то тебя мне? это было уж давно, ночью, тайком.
— Я боюсь не этого; я боюсь, что он докажет…
— Какое из твоих преступлений?
— Что я не машинист и не кучер.
— А украденный раб или продавшийся должник Катилины, известный в его доме под третьим именем? пусть доказывает!.. на раба имеет право больше всех первый господин, от которого он сбежал, а Семпроний простил тебя.
— Я не понимаю этого удивительного приключения; почему ни Семпроний, ни Росция не узнали меня, не назвали именем, которого я боюсь? клянусь тебе еще раз, что ни он, ни она не звали меня под именем Каллистрата или Нарцисса, а тут…
— Очень просто. Ты, я догадываюсь, десять имен переменил, скитаясь от одного господина к другому; это не редкость среди таких птиц перелетных, как мы. Знали тебя господа твои и Каллистратом, и Нарциссом, и Антипатром, и Сосипатром, и Созонтом, и Доримедонтом… кем вспомнили, таким именем и назвали. Жаль, что ты все трусишь и не умеешь хитрить. Я боюсь оставить тебя здесь.
— Я не останусь.
— Вспомни, что нам надо наблюдать за Курнем и слушать, не разболтает ли он какой-нибудь важной тайны; он — ключ к тайнам Катилины.
— Ни за что не останусь. Прибежит он, сорвет с меня парик и убьет наповал.
— Я оставлю с тобой Аминандра.
— И с Аминандром не останусь; я боюсь и его, даже больше, чем Курия.
— Мы должны стараться переманить его к нам.
— Не переманите. Кровавую клятву невозможно нарушить, если у человека осталась хоть искра совести или страха загробных мук.
— Я слышал эту формулу. Ты давал ее твоему господину?
— Давал.
— Ах какой ты несчастный! как мне жаль тебя, милый Нарцисс!.. я не возьму тебя в подземелье Лекки, я боюсь, что ты упадешь без чувств от ужаса.
— Я здесь не останусь.
— Я оставлю тебя в доме Семпрония.
— В розовой комнате? там привидения!.. покойница ходит… ни за что не останусь.
— Ты уже не любишь Люциллу?
— Я ее люблю, я чту ее память, но ужасно боюсь ее призрака с тех пор, как ты напугал меня ундинами и ламиями. Люцилла везде мерещится мне; я вижу ее взор во взоре ее отца; я вижу ее взор и в твоих глазах, когда ты сердишься.
— А ты меня не серди!
— Зачем ты сознался мне, что ты ее брат?! я прежде не видел в тебе такого сильного сходства с утопленницей, а теперь… ужасно!.. точно ты и она одно лицо!.. возьми меня в подземелье.
Они говорили между собой, сидя около лачужки, не мешая женщинам работать. Аминандр сидел поодаль и, казалось, дремал, как всегда, опустив свою, уже довольно поседевшую, голову на грудь в раздумье. Скоро старуха ушла просить милостыню и подбирать орехи. Фульвия уснула.
Около полуденного времени на пустырь пришел Курий вялой, неверной походкой полубезумного, не совсем проспавшегося пьяницы; все тело его передергивалось и дрожало; черты лица перекосились; волосы были всклокочены; не заметив ни Аминандра, ни нищих, он прошел в лачужку, откуда послышался в ту же минуту громкий стук опрокинутого стула и слабый стон проснувшейся Фульвии.
— Курий, — сказала она, — ты опять не ночевал дома; опять ты являешься ко мне в нетрезвом виде, не проспавшись; скоро ли это кончится? твоя одежда в крови: ты и в эту ночь ходил на твою ужасную работу?.. берегись!.. брось разбой!.. тебя схватят.
— Мы скоро всех схватим и передушим, — ответил погибший, — скоро настанет день великого Переворота; Катилина решился.
— Давно уж ты мне говоришь, что он на что-то решился, да никаких результатов этого решения я не вижу, кроме мелких грабежей и убийств. Принес ли ты какую-нибудь добычу?
— Скоро будет много добычи… Рим запылает с двенадцати концов… всех богачей предадим смерти и разделим их деньги. Диктатор уничтожит все сословия; все будут равны под его властью. Тогда ты будешь моей законной женой: я поселю тебя во дворце… в огромном… мраморном… везде бронза… серебро…
