— А я вижу, что и теперь выгодно: платье на тебе прочное да чистое, как на консуле в Сенате, — дыра на дыре и заплата на заплате; живешь ты в золотой палате, что десять локтей вся в обхвате…
— Один террор моя надежда.
Новый вздох последовал за этими словами.
— Славное будет времечко! — вскричал певец, — вместе пограбим!.. в сумятице никто ничего тогда не разберет!.. бей да тащи!.. но скоро ли это будет?
— Сегодня в доме Лекки все узнаем.
— Какой же пароль на сегодня? — спросил Аминандр настойчиво, — без пароля-то ни меня, ни Фотия Родосского не пустят.
— Огненный змей, — ответил Курий.
— А завтрашний?
— Не знаю. Дадут на сходке. Диктатор почти каждый день велит своим приближенным клясться ему в верности; его подозрительность достигла крайних пределов, потому что перестали удаваться покушения.
— А если и весь-то заговор не удастся?.. эх, господин плебей!.. плохо тогда тебе будет!.. я, мелкая птица, чижик перелетный, упорхну при первой опасности, а таких соколов, как ты, пожалуй, а сеткой прихлопнут.
Хохот бандита раздался громче прежнего.
— Пусть!.. я давно покончил все счеты с жизнью. Я не могу быть прощен Сенатом, если узнают о моих преступленьях. Поэтому мне все равно, какой конец меня ожидает в случае неудачи дела Катилины. Если же оно удастся, я буду богат.
— Ух, как ты будешь богат, господин плебей!
Взор Курия прояснился, из мутного стал блестящим; перед ним явилась мания его помешательства: деньги и разочарование.
— Я служил Катилине искренно, по юношескому увлечению идеей невозможного равенства сословий и имущества, уничтожения долговых обязательств и других благ… потом я убедился, что если сегодня переделить всю Италию поровну, дать всем по югеру земли, по дому и по сумме денег, достаточной на безбедное житье, то завтра же все пойдет по-старому, — одни наживутся, другие промотаются, потому что природа человека не допускает этого равенства плута с простаком, умного с глупым; я убедился, что эти идеи, проповеданные в пользу черни еще давно, Марием, служат только приманкой.
Марий льстил народу, но, добившись власти, только перерезал всех, кто ему не нравился, а про то, что сулил своим помощникам, про золотой век, он позабыл… утопил Марий все свои идея в чаше вина и галлюцинациях сумасшествия.
Марий передал власть свою Цинне; при этом злодее уж и помина не было ни о каких общественных благах: только резали да грабили без разбора и недругов и друзей под предлогом неблагонадежности…
Курий все больше и больше увлекался, жестикулируя и возвышая голос; ему казалось, что он говорит речь на Форуме.
— Сулла прекратил террор черни новым террором, — со стороны мстительных оптиматов.
Катилина, перебежчик от Мария к Сулле, ученик того и другого, соединил в своем лице идеи и жестокость обоих тиранов Рима; он принимает к себе и знатных и безродных, сулит благосостояние всем без исключения. Я стал колебаться… были минуты, когда я готов был нарушить ужасные обеты… презреть все… но не презрел… около меня была несчастная, слабая женщина… она отговорила меня; она сказала: — Курий, куда бежать от проскрипций? если ты бежишь, все равно, должен будешь разбойничать в горах ради хлеба… ведь нам нельзя заниматься работой и жить на одном месте вблизи заказчиков, потому что грозит кинжал за измену, куда бы мы ни ушли.
Я перестал колебаться; выбор мой решен; я усердно служу, как в дни моей юности, но служу теперь, сознавая, что никому не будет никакой пользы от нового переворота, а наживутся только те, кто сумеет ловко воспользоваться сумятицей. Я буду богат!.. Фульвия!.. радость моей жизни!.. как мы хорошо будем жить!.. поди сюда!.. довольно тебе лежать там на соломе и плакать!.. радуйся вместе со мной!.. иди сюда.
Он вошел в хижину, вытащил насильно больную за руку я грубо бросил ее на землю подле певца, продолжая говорить бессвязно: — Обними меня, поцелуй меня, единственная радость моей жизни!.. еще поцелуй!..
— Курий, — сказал певец, — я слышал, что Фульвий-Нобильор записан в проскрипции.
— Конечно… все… все богатые записаны… все, кто не за нас… все сенаторы, не произнесшие клятвы; все ростовщики, не служащие нам… всех в проскрипции, кто нам не люб!.. Фульвий-Нобильор — мой личный враг, мучитель своей дочери… он должен погибнуть… милая Фульвия! не будет скоро преград к нашему счастью… у нас будет дворец… рабы… колесница из слоновой кости… вороные кони без отметины… пурпур…
— Ах!.. ай!.. пусти!.. больно!.. — стонала Фульвия, которую сумасшедший гладил по голове и лицу, царапая и вырывая ее волосы своими когтеобразными ногтями.
— Всем врагам будет больно! — вскрикнул он, бросившись в лачужку.
— Всех в проскрипции! — раздался его голос оттуда. Стул полетел из двери и изломался.
— Кровь и пожары!
Стол последовал за ним.
— Самого Катилину убью!
Полетела вся посуда, солома постелей, лохмотья кое-какой одежды.
Курий выбежал и стал все это рвать и топтать ногами, кидать обратно в дверь своего жилища и на крышу, и бить об стены; безумие вполне овладело им.
— Жжет!.. горю!.. пить хочу!.. вина!.. вина!.. — закричал он диким голосом и убежал с пустыря.
