Курий попал в число приближенных любимцев Катилины, сделался против своего желания придорожным разбойником и игроком, чего прежде за ним не замечали. Фульвия примирилась и с этим открытием.
Наконец настала роковая минута, когда муки страдалицы достигли предела ее терпения и она вскричала: — Не могу!
Это последнее гонение Рока состояло в том, что Курий, после гибели Афрания, которого он любил, запил с отчаянья, не имея силы воли и смелости ни на то, чтоб явно выйти из заколдованного круга своих ужасных товарищей, ни бежать от них тайком. Пьянство с течением времени довело его до умоисступления; приходя домой после безобразной оргии или грабежа, он начинал фантазировать о мраморных дворцах и пальмовых рощах, которые скоро будут ему принадлежать; о подземельях, полных золота и драгоценных камней; о толпах рабов, одетых в шелковое платье, подающих ему осетров в пять локтей длиною на золотых блюдах с бирюзою. Эти фантазии заканчивались буйством; он душил поцелуями Фульвию, а потом бил, чем попало, и ее и старуху; наконец он снова убегал, палимый жаждой вина, и пропадал надолго.
— Няня, — сказала Фульвия, погасив ночник, — уж рассветает, а он не вернулся.
— Лучше было бы, моя горемычная, если б он совсем не возвратился!.. пора тебе, дитятко, привыкнуть к этой мысли. Ведь такое ремесло не приводит к хорошему концу. Когда-нибудь нападет он на сильного человека, получит отпор, и возмездие совершится.
— Я этого давно жду, няня. Сначала эта мысль ужасала меня, — мысль о том, что его убьют, защищаясь, или предадут в руки правосудия, поведут на казнь. Мало-помалу я привыкла к ожиданию этой развязки моего горя.
— Бедная!
— Няня, погибли мы и в этой жизни и в будущей!.. будут наши души носиться без пристанища с тоской, всеми проклятые, никем не оплаканные…
— Милая ты моя!.. спаси ты хоть одну свою душу от отцовского проклятия!.. если б Курий хоть приносил добычу с разбоя-то, а то, ведь, он все проигрывает или теряет дорогой; уж больше года мы не получили от него ни даже фальшивой, оловянной денежки. Бывало, как он придет, даст нам на хлеб, приласкает тебя, а что теперь мы от него видим? — одно буянство!.. ох, горе, горе!
— Няня, как проживем мы сегодняшний день? Ведь мы до вечера не кончим наш заказ и не получим денег. Завтра-то у нас будет крупа и масло, а нынче? опять орехи или каштаны?
— И то если наберу их, дитя мое. Много развелось под заборами нашей братии, нищих. Случалось не раз, что я приходила к тебе с пустыми руками, потому что все было подобрано раньше меня; не раз вырывали у меня из рук мою добычу нищие посильнее меня; голод вытесняет из. сердца всякое чувство жалости; не только мои орехи, — и меня-то готовы съесть. Если б я была помоложе, набрала бы я тебе в реке раковин, в которых улитки живут; бедняки едят да похваливают их, даже не варивши; могла бы я поймать да украсть кошку или щенка; съели бы мы и это, не разбирая; но у меня совсем нет сил.
Вон идет по улице молодец из нашей братии, полный да краснощекий, — загляденье!.. ведет он старика; и старик-то не худ. Славно, должно быть, поживают эти скитальцы! молодец-то песню споет, и попляшет, и корзинку сплетет, и башмак зачинит… за все получит деньги; старик-то и сыт… а мы с тобой не то!
Нищие, — певец и художник, переодетый стариком, — подошли к лачужке. За ними издали следил Аминандр и уселся поодаль.
— Добрые люди, нет ли водицы, утолить жажду? — спросил певец, заглянувши в дверь.
Амикла подала ему кувшин; он выпил несколько глотков.
— Вы, видно, не здешние, — заметила старуха.
— Дальние, — ответил певец, — пришли в великий Рим с надеждой на лучшую милостыню; очень плохо в провинции подают.
— А это отец твой?
— Отец.
— И здесь горемык-то немало. Мы сами с голода умираем; я целый день иногда простою на мосту или на базаре; двух сестерций не выпрошу.
— Говорят, что Юлий Цезарь любит бедняков и хлеб раздает даром.
— Юлий Цезарь! — усмехнулась Амикла, — раздает он тем, кто ему нужен, — крикунам, да драчунам, годным, чтоб горланить в его пользу, а нас он гоняет. Если б и не прогнал Цезарь, то до него не доберешься: не допустит меня до него толпа вот таких молодцев, как ты. Всякий лезет вперед за подачкой, работает один кулаками, другой костылем; старый-то, слабый человек и останется назади да уйдет прочь, с чем пришел, — с пустой сумой. У тебя, молодчик, сумка-то не пустая.
Амикла ударила по сумке рукой.
— Ишь ты! — завистливо вскричала она, — горох в сумке-то!.. а мы целую неделю его не видали.
— Это дочь твоя лежит?
— Нет, не дочь, госпожа.
— Что ж она не продала тебя?
— А кто ж ей милостыню-то собирать будет, если она меня продаст?
— Нищая нищую купила!.. ха, ха, ха! — захохотал Аминандр издали.
— Не зубоскаль, молодец, над чужим несчастием!.. — отозвалась старуха со вздохом, — не нищей она была, когда я ей досталась. Дай горошку, молодчик, ты, я вижу, можешь работать, а мы слабые женщины, больные обе; госпожа-то моя совсем расхворалась от бескормицы.
