Старик увидел, как заговорщики по очереди преклоняли колена пред возвышением, на котором сидел их вождь, все, кроме женщин, ранили себя кинжалом в правую руку и пили свою кровь, влив ее в чашу с вином, подносимую Катилиной.
Певец отвел Семпрония от щели и зажег фонарь. Они увидели несчастного художника, распростертого вдоль подземного хода; он обливался слезами, зажавши уши. Они его подняли и повели к выходу.
Всю дорогу до самого дома Нарцисс судорожно сжимал руку своего друга, бессознательно опираясь другой рукой на его плечо.
Никто из всех троих не сказал ни слова, пока они не очутились в уютной розовой спальне и не разместились — Семпроний на кресле, а клиенты — у ног его на полу.
— Могущественный патрон, — сказал певец, — теперь произнеси приговор твоему зятю. Произнеси приговор не старику 60 лет, подобному тебе, опытному, видевшему свет и людей, закаленному в битвах, а семнадцатилетнему мальчику, попавшему прямо из детской в этот омут. Припомни еще, что у него был отец, злой и постоянно пьяный, проводивший дни и ночи с этими рабами порока, заставлявший сына принимать участие в их оргиях.
— Ты знаешь и без слов моих, какой приговор я могу теперь произнести, — ответил старик, — но к чему все это? — Фламиний умер.
— Патрон, говори это, кому хочешь, только не мне. Я знаю твою тайну. Муж Люциллы давно томится в ссылке, преследуемый твоей ненавистью. Я знаю это. Прочти, скрепи твоей печатью чтоб я переслал по назначению, вот этот документ, или — я не слуга тебе!
Тон его слов был суров, точно он говорил не с покровителем, могущим раздавить его, как червя, а с человеком равным ему положением в обществе и капиталом; он достал из шкафа маленький сверток, развернул его и подал старику.
Семпроний прочел вслух:
— «Я, Люций-Семпроний-Тудитан, сенатор римский, отныне искренно прощаю моего зятя, Квинкция-Фламиния, за все горе, которое он мне причинил; я признаю, что он был не злодеем, а несчастливцем, увлеченным невольно на путь преступлений. Я люблю его отныне, как просила меня об этом моя дочь; я даю честное слово возвратить ему его звание и соединенные с ним права».
— Последний пункт очень трудно исполнить, — сказал старик, — теперь сенату не до Фламиния.
— Это дело не спешное, — сказал певец.
Сбросив седой парик и бороду, художник вскочил и бессвязно залепетал:
— Ты простил… — Семпроний… простил…
— Да, Каллистрат, я простил мужа моей дочери; он в ссылке на севере.
Сказав это, старик ласково кивнул клиентам и вышел из комнаты.
Постояв несколько минут у двери, в которую вышел престарелый воин, точно приговоренный к казни после удаления судьи, художник в отчаянии ударил себя в грудь и вскричал:
— Подставной зять!.. самозванец!
— А нам что за дело, какого зятя простил старик, — настоящего или нет?! — сказал певец, снимая кожаную солдатскую броню.
— Астерий, ты могуществен!.. помоги мне, великий Астерий!
— Ха, ха, ха!.. Астерий — вот этот парик: другого Астерия нет, — сказал певец, снимая и укладывая в шкаф свою гримировку.
— Парик под париком был на тебе!.. помоги мне, мой милый Электрон-сицилиец!
— Электрон-сицилиец — вот этот парик, — сказал певец, вынув из сумки черные букли и укладывая рядом с первым париком.
— Честный Рамес!
— Честный Рамес ходит в белокуром парике, которого я не надену.
Певец залился звонким хохотом, как будто ничего ужасного он не видел и не слышал в этот вечер, ничего, что могло бы смутить душу, чуткую к страданию ближнего.
— Каменное Сердце! — продолжал взывать художник.
— С тобою мое сердце не только каменным, но и деревянным быть не может, потому что ты очень потешен!.. Каменное Сердце — вон та солдатская броня, которую я иногда ношу для безопасности под сорочкой.
— Верная Рука!
— Верная Рука — кинжал и струны лютни, потому что я ни промахов не делаю, ни фальшивых аккордов не беру.
— Фотий Родосский!
— Он приснится сегодня Курию, потому что он его на сходке искал, да не видел… Фотий Родосский уж на Родос уплыл.
— Ах!.. как же мне тебя называть-то?!. неизвестный, таинственный друг, добрый гений моей жизни, выведи меня из ужасного лабиринта недоразумения!.. объясни мне, что такое со мной сделалось!
— Что с тобой сделалось, друг?
— Отчего Семпроний не хочет…
— Признать именно тебя своим зятем, если ему нужен человек на эту роль? а ты не годишься, потому что не похож лицом на его зятя.
— Я не похож… не похож!.. отчего же я не похож?
— Оттого же, отчего Семпроний не похож на Цицерона, а Росция на Теренцию, — оттого, что ты имеешь другие черты лица.
— Другие?!
— Совсем другие. Я очень хорошо знал Фламиния, когда он бегал к актрисам за кулисы, ты совсем не похож на него.
Художник стремительно бросился к столу, схватил зеркало, уселся на постель и стал внимательно глядеть на свое лицо.
— Друг, какой у меня нос? — спросил он.
— Человеческий, — ответил певец со смехом.
— Знаю, что не птичий клюв и не слоновый хобот, да какой он по форме-то? — вздернутый, длинный, толстый?
— Ни то, ни се, друг милый; обыкновенный нос, правильный.
— А глаза голубые?
