— Я думаю, что ты это сам видишь в зеркале.
— А волосы?
— Темно-русые с проседью; ты видишь их теперь ясно, потому что давно не брился.
— Я все вижу в зеркале, как следует, а вы видите совсем другое. Вы говорите, что я не похож на Фламиния.
— Нимало не похож. Голубых глаз да темно-русых волос недостаточно, чтоб быть похожим, на кого желаешь.
— Отчего же я вижу в зеркале это сходство?
— Я не знаю, что тебе там мерещится.
Художник посмотрел еще немного с недоумением в зеркало, потом положил его на стол, сел опять на постель и, грустно вздохнув, сказал: — Я понял все.
Певец сел рядом с ним.
— Что ты понял, Нарцисс? — спросил он.
— Я слышал, что волшебник может так заколдовать человека, что он будет видеть совсем другое, не то, что прочие люди видят.
— Может.
— Он может также переселить душу в чужое тело.
— И это бывает. В одной деревне жил поселянин, оскорбивший горного волшебника. Волшебник отмстил ему тем, что переселил его душу в тело его барана. Оба они, баран и поселянин, проснулись поутру: поселянин в хлеве, а баран — в избе. Поселянин захотел встать, как человек, на ноги и, по привычке деревенских, почесать затылок, — ни того, ни другого не может; хочет говорить, а у него только выходит: — бяк! бяк, хочет есть, а ему ничего не дают, кроме травы.
А баран бросился к траве, ползает по лугу на руках и ногах, но ни сорвать рукой не умеет, ни щипать траву ртом не может.
— Чем же это кончилось?
— Оба с голода умерли.
— А снова переселить души, обратно, можно?
— Это может совершить только тот волшебник, который это сделал, а если он не найдется, никто не уничтожит чары.
— Ты не волшебник?
— Я не волшебник.
— Переселение душ!.. ах!.. ах!.. это ясно! — вскричал художник диким голосом и весь затрясся. — Друг, если ты волшебник, расколдуй меня!
— Я не волшебник, — повторил певец.
Художник прижался лицом к подушке, истерически зарыдал.
— О, Рок, неумолимый гонитель! — простонал он, — Рок все у меня отнял: жена моя утонула, дитя умерло, самое тело мое убито наемным бандитом, а дух остался скитаться по земле в чужом теле… в теле беглого раба, кучера, машиниста, неизвестного мне!.
Певец молча уложил на постель ноги художника, как нянька при капризном ребенке, снял с него обувь, расстегнул и снял пояс с его стана, заботливо покрыл его одеялом и сел у изголовья на стул, дав волю своему другу плакать и стонать, сколько он хочет, зная, что он теперь недоступен никаким уговариваньям.
Когда рыданья художника утихли, певец взял его руку в свою и начал ласково говорить:
— Нарцисс, милый, что за перемена мыслей? прежде ты боялся Семпрония, а теперь, во что бы то ни стало, хочешь назваться его зятем. Выслушай, милый, что я скажу: старику надобен зять, чтоб оставить наследство; у него нет родных, кроме Семпронии и ее сына, Публия-Аврелия. Семпронию-Тибуллу старик ненавидит; Публию он не хочет оставлять деньги, потому что его отец очень богат. Он хотел усыновить меня, но я отказался, чтоб не лишиться свободы; я тоже богат; у меня есть деньги в верном тайнике. Он хотел назвать приемной дочерью или внучкой мою Амариллу, и Кай-Сервилий одобрил это, но рыбак не хочет слышать об этом, не хочет продать Амариллу ни за какие деньги, потому что ненавидит меня. Он охотно уступает старику, кого угодно, из своих детей, но Амариллу — ни за что. Ты теперь немного успокоился; выпей воды!
Напоив друга, певец продолжал: — Встретив это препятствие, старик вздумал не только исполнить последнюю волю своей дочери, восстановить честь зятя, но даже воскресить…
— Ее?!
— О ней я еще не знаю, но старик воспользовался слухами, неизвестно откуда возникшими, или сам давно пустил молву, что Фламиний жив. Не поручусь, что и Люцилла умерла. Может быть, заговорят, что и она жива.
— Чета самозванцев!
— Когда найдутся люди, годные своей наружностью для этого и полюбившиеся старику. Им приказано будет держать себя скромно и молчаливо, будто бы ссылка укротила неукротимых. Они получат наследство, если будут почтительны к старику.
— Я — Фламиний. Я один имею право на это имя!
— И на блаженную возможность иметь честь находиться в проскрипциях Катилины, быть его пугалом, которое он ищет, чтоб разорвать на куски.
— О друг!
— По этой-то самой причине до сих пор и нет никого желающего назваться зятем Семпрония. Оставь эту роль; она невыгодна. Ты меня уверял, что никогда не пожелаешь расстаться со мной.
— Если ты сам не прогонишь меня.
— Но я уйду навсегда от Семпрония, как только окончу все мои дела с ним. Я выполню все, что клятвенно обещал его дочери, а потом уйду.
Пожалуй, навяжись старику, если он на это согласится, несмотря на твое несходство с его зятем, и живи с его дочерью. Какое мне дело до этого?!
— Жениться на рабыне или актрисе и звать ее именем, милым моему сердцу? — никогда!.. прах Люциллы не будет иметь покоя от гнева в своей холодной могиле, на дне морском!
— Зови ее Люциллой и заседай в сенате рядом с Фабием, Аврелием и другими именитыми гражданами, которые будут свысока посматривать на возвращенного ссыльного. Сиди там рядом с Катилиной и Лентулом, покуда их не выгнали.
