— Да, милый, я все это возвращу тебе.
— Дети поселян там приходят играть ко мне; девушки и юноши простодушно доверяют мне свои невинные тайны и наивно верят в мои утешительные предсказания счастья; они дарят мне плоды трудов своих без лести и низких поклонов, любят меня без коварства.
— Ты не можешь помогать мне, милый Нарцисс, потому что не умеешь хитрить; хитрость чужда твоей простой душе; ты будешь только мешать мне твоей робостью. Я буду работать один, а ты оставайся дома, играй, пой, рисуй, режь мозаику и разные узоры. Тебя никто не потревожит, потому что Семпроний уважает искусство. Ты его теперь боишься?
— Нет, не боюсь, потому что он не узнал меня, простил он меня и как зятя, и как своего кучера. Я его больше не боюсь.
— А террористов?
— И их не боюсь. Каллистрат-Нарцисс не записан в проскрипции.
Певец надел кожаную броню, повесил меч через плечо, поместил кинжал за пояс, надел сверх этого лохмотья, сумку и лютню; потом надел оба свои парика, один сверх другого, прикрепил усы и брови.
Художник также кончил свой туалет, превратившись в старика.
Они вместе позавтракали и простились.
Певец ушел бродить по Риму, распевая песни, говоря, будто случайно, там и сям об ужасах, которые готовит Катилина народу вместо всех обещаемых благ, и славя Цицерона.
Посредством условных знаков он узнал своих бандитов и дал им приказания.
Оставшись один, художник нашел в шкафу, точно помещенные туда волшебством, краски, кисти, полотно, дерево, клей, разные инструменты для его любимых занятий и принялся рисовать картину.
Дни пошли за днями.
Певец возвращался ночевать, но не всегда. Случалось, что товарищ не видел его по три дня и больше, но не опасался за него и не грустил, потому что занятие искусством вытеснило из его меланхолической души все остальное.
Семпроний заходил к нему и хвалил его работу, называя его Каллистратом. Не разгневался он, увидев на полотне черты своей дочери, а похвалил кучера за память о госпоже и даже ласково потрепал его по плечу, сказав: — Этим ты мне угодил больше всего!.. очень угодил!
Люцилла, возникающая из волн морских, названная Венерой у Кипра, была готова. Художник изобразил ее Дриадой, качающейся на ветви дерева в лесу над ручьем; потом Флорой, отдыхающей на лугу среди цветов. Он сделал для этих картин резные рамы в виде гирлянд зелени и цветов с птичками и бабочками. Розовая комната стала для него такой же пещерой, уединенной и тихой. Раз в день приносил ему служитель воду и пищу и прибирал комнату. Изредка брал его друг с собою бродить по улице, водил его в театр и к Росции. Вечером он гулял и мечтал, задумывая новые работы, в обширном, тенистом саду, бывшем при доме.
Он уж не скучал однообразием, как в молодые годы, потому что от правильного, спокойного образа жизни и простой пищи окрепло его тело и успокоился дух. Он мечтал о любимой женщине, умершей, но живой для него на полотне; Люцилла глядела с улыбкой любви на своего мужа из рам трех картин на стенах. Утром он приветствовал ее; вечером прощался с ней; весь день мысленно говорил с ней.
— Если б она могла ожить и прийти ко мне! — воскликнул он однажды при своем друге, — если б она могла видеть мою жизнь!
— Назвала бы она тебя Каллистратом, как ее отец, — ответил певец насмешливо.
— Ах, нет!.. сердце сказало бы ей, кто я.
— Пристыдила бы она тебя за то, что ты из друзей злодея перешел в дружбу с наемным бандитом, — Выгнала бы она меня из своего дома.
— Но она тебе же поручила…
— Да, она поручила мне месть после ее смерти, но если б она ожила, то сказала бы мне: — Убирайся, мой верный слуга, туда, откуда пришел; возьми твою плату и покинь моего мужа; ты нам больше не нужен; наемный бандит не годится в друзья моему супругу.
Сердце художника усиленно забилось и заныло странной тоской.
— Электрон!
— Что?
— Я бы не желал, чтоб она ожила.
— Отчего?
— Я люблю в ней только грезу юности, существо, любившее меня, несмотря на мои тогдашние пороки. В тебе же я люблю друга, к которому привык, прирос моей душой, как ветка, привитая к дереву. Я не был бы теперь счастлив с Люциллой без тебя. Если б тебя прогнали, я бежал бы за тобой. Ты дал мне все, чего я желал: покой совести, здоровье и искусство, наполнившее бесконечным разнообразием мои дни. Творчество фантазии разнообразно даже в своем кажущемся однообразии. Ты угадал, чего жаждала моя мятежная душа, отчего она томилась скукой среди самых веселых пиров. Ты осчастливил меня больше, чем Люцилла. Она хотела насильно, заставить меня начать иную жизнь; насильно женивши меня при помощи обмана и своего отца, она хотела вынуть меня из омута, засосавшего мою душу. Ты все это сделал постепенно, незаметно для меня самого.
