— Переселение душ!.. я — Фламиний.
— Я тебе не верю, но не хочу ссориться с тобой из-за этого.
— Я — злодей, изменник, расточитель, профанатор священного обряда, но наказание, постигшее меня, превышает мои преступления. Я не мог знать, что Люцилла до такой степени любит меня, что не переживет моей измены; я хотел похитить Аврелию, чтоб откупиться у Катилины от брака с Ланассой; я оскорбил богов, потому что, как вся молодежь, видел в обрядах одну комедию. Я был тогда очень молод и легкомыслен. Я не мог предвидеть, что выйдет из всего этого. Зачем боги не покарали до сих пор злодеев, внушивших мне все это? зачем они оставили в покое Лентула, бывшего десять раз таким оскорбителем святыни, а мою душу переселили в чужое тело?..
— Ты опять волнуешься, опять плачешь… друг, ты хочешь, чтоб я тебя покинул?
— Ни для самой Люциллы я этого не хочу!.. даже Люцилла, настоящая, не самозванка, не разлучила бы меня добровольно с тобой. Но ее нет в живых; Люцилла не разлучит нас.
— Люцилла не разлучит нас, — повторил певец с глубоким вздохом.
— Если мне удастся доказать мои права на мое настоящее имя, то я сделаю тебя моим первым клиентом, никогда с тобою не расстанусь. Я до того тебя полюбил, что не могу жить без тебя.
— Если правда, что ты — душа Фламиния, переселенная в раба, то это не кара, а милость судьбы. Судьба переселила твою душу и заставила ее скитаться по земле в виде раба для того, чтобы дать тебе возможность исправиться вполне от всего, что было дурного в твоем характере, очистить все, что пятнало твою совесть. Если б я узнал в тебе сенатора, то если б и не убил тебя, все-таки не сделал бы из тебя художника, потому что мне неловко было бы обращаться с тобою, как с рабом. Ведь ты спокойно жил со мной?
— Даже счастливо.
— Если ты счастлив, на что же тебе знатное имя, высокое звание и гордая жена? я помню хорошо Люциллу; она умела только насмешничать и повелевать.
— Это правда; ты прав, друг. Когда ты привел меня к Цицерону, мне было дико среди той блестящей обстановки. Не надо, не надо!.. я — Нарцисс; я не хочу прощения, не хочу возвращения моего имени. Ты и свободное искусство художника, — вот все, что мне нужно.
Он задремал. Певец также лег и уснул.
Скоро тихие стоны и бред художника разбудили певца. Он подошел и взял за руку друга.
— Нарцисс, что с тобой?
— Они… они…
— Кто снился тебе?
— Хотели меня опять заставить клясться… злодеи… в подземелье… кровавая клятва…
— Полно, проснись!
— Защити!.. защити!
— Забудь все это!.. это сон; все прошло, кончилось; террористы не могут тебя знать, не могут преследовать.
— Переселение душ?
— Да, друг мой; судьба спасла тебя.
Он поцеловал друга, сел у изголовья его постели, взял его руку в свою и задремал, прислонясь головой к его подушке, точно на страже у сокровища, самого дорогого его сердцу.
Настал рассвет.
Художник с улыбкой открыл глаза и встретил ласковый взор певца. Их руки все еще покоились одна в другой.
— Твое присутствие, мой добрый гений, навеяло мне сладостные грезы, — сказал художник, — ах, какой дивный сон!.. мне снилось, что ты вел меня за руку, тихо и ласково, как всегда, по лесам и горным ущельям, наигрывая на лютне и напевая вполголоса романсы о верной дружбе и свободе… луна светила на безоблачном небе… звезды сверкали… соловей вторил тебе… Ты вывел меня на морской берег, окруженный дикими утесами. Утренняя заря сменила ночь. Я увидел восход солнца, но это солнце было не светило дня, а
— Мечтатель!
— Я нарисую этот сон на картине: изображу Люциллу, возникающую в. виде солнца при утренней заре из волн морских.
— А я нарисую, как Катуальда дерется с мужем, бьет его распотрошенной рыбой; повесим рядом эти портреты наших возлюбленных в пещере, когда возвратимся отсюда в Пальмату.
— А долго мы тут пробудем?
— Тебе хочется в деревню?
— Уведи меня отсюда, как только покончишь все дела!.. возврати мне, милый друг, тишину грота и леса в ущелье гор!.. там душа моя чувствует полный мир; там ничто не напоминает мне о моих преступлениях. И в пении птичек, и в ропоте волны морской, и в журчанье ручья, и в шелесте листьев от веянья ветра, во всем я там слышу какой-то неземной голос, который уверяет меня, что я прощен Небом, что я загладил мое прошлое, искупил мои грехи… там я могу молиться с чистым сердцем, как в детстве молился на коленах моей бедной матери; там я могу смело глядеть в глаза хоть одному честному человеку, — тебе.
