– Наругаетесь еще. – Петр Тихонович кивнул в сторону пленного: – А ты чего вскочил? Садись. Теперь я буду вопросы задавать. В какой части служишь? Цели и задачи?
– Хорошо. – Винников уселся на полено. Со всей силы втянул ноздрями воздух, успокаиваясь. – Капитан, говорил же тебе в самом начале: или переводчика нормального найди, или сам научись документы читать. Пригодится.
– Не умничай, – подал голос комиссар, но пленный проигнорировал этот выпад.
– Служу в третьей танковой дивизии, разведывательный батальон. Воинское звание: унтер-лейтенант, неделю назад погоны получил.
– А чего не лейтенант или капитан? – язвительно вмешался Гаврилов.
– Так у нас в армии другие принципы, – Семен усмехнулся, – звания дают за заслуги, а не за то, как ты яростно задницу начальнику вылизываешь.
– Ах ты, падла! – подскочил комиссар.
– Сядь на место! – приструнил его Солоп. – Еще слово – и выйдешь наружу. Не мешай допрашивать военнопленного!
– Понял, извини. – Гаврилов уселся, продолжая ерзать на месте.
– Какую задачу выполняют дивизия и разведбат?
– Дивизия после переправы через Березину должна рывком, не отвлекаясь на добивание противника, проскочить до рубежа Жлобин – Рогачев, форсировать Днепр и закрепиться на плацдарме, дожидаясь подхода основных сил. – Пленный говорил спокойно-деловым голосом ведающего человека. – Моя группа имела задачу обследовать территорию южнее и восточнее Глуска с целью уточнения обстановки и выявления противника. У командования нет четкого представления о силах Красной армии в этих местах, поэтому нужно выяснить, имеется ли потенциальная угроза правому флангу. Тем более что в тылу еще находятся окруженные советские дивизии, чей разгром не завершен. Также массы разрозненных военнослужащих, гражданские беженцы и советские руководящие кадры пытаются выйти в советский тыл. А это уже вторая задача группы – задерживать служащих Красной армии, советских чиновников, разоружать и отправлять в лагеря, для дальнейшей фильтрации. Всех беженцев разворачивать и под угрозой применения оружия заставлять возвращаться домой. Еще вопросы будут?
– Какие потери дивизии?
– Ну, капитан, как унтер может располагать такими данными? Шутишь? – снова улыбнулся пленный. – Навскидку – не очень большие. Несколько раз попадали в серьезные бои, но по-настоящему опасного положения не было, темпы наступления выдерживаются. Иногда ваши окруженцы нападают на тылы, но пока всё в норме. С топливом, боеприпасами, ремонтной базой проблем нет.
– Много таких групп катается по этому району?
– Достаточно. Около десятка. Каждая имеет схожие задачи. Приказ на рейд выдается индивидуально.
– Где расположен штаб дивизии?
– В Бобруйске. Прямо в крепости.
– Что скажешь о нашей армии? Твои впечатления?
– Честно? – Винников внимательно посмотрел на командира батальона. – Мнение двоякое. За эти дни насмотрелся всякого. От героизма до откровенного предательства. Пока одни стоят насмерть, другие пачками сдаются в плен. И не просто сдаются – тут же выдают командиров, комиссаров и евреев. Даже упрашивать не надо. Пожалуй, это самое противное из того, что происходит. Командование у вас откровенно плохое. Недальновидное, я бы сказал. Видимо, прав был Геббельс с компанией: всех грамотных вы погубили, оставив одних бездарей. Эти вам дров наломают. Не скажу, что мы всегда воюем грамотно, тоже ошибок хватает. Но с вами не сравнить. Поэтому, думаю, война будет кровавой, но недолгой. Скорее всего, к осени вермахт возьмет Москву.
– Лично ты чем потом займешься? – Солоп навис над столом, глядя пленному в глаза. – Если выживешь.
– Если выживу? – Тот ненадолго задумался. – Знаешь, капитан, немцы для меня всего лишь оружие. После окончания войны, скорее всего, покину службу. Не мое это, хочу трудиться на земле и честно зарабатывать на хлеб. А из личного… – Семен вздохнул, решая, стоит ли выдавать сокровенные желания, о которых думал многие годы, лежа на деревянных нарах, пробираясь через леса или стреляя в таких же русских, как сам, парней.
Потом махнул рукой:
– Есть у меня там, в Москве, несколько важных дел. Хочу в архивах покопаться, узнать, кто и за что убил моих родителей и где они похоронены. Наверняка что-то должно быть. Поклониться им хочу, почтить. Могилку Танечки надо поправить – поди, совсем заросла. Памятник ей поставлю, каменный, с ангелочком. Пожалуй, это то, что хочу сделать для себя. Может, после этого обрету хоть какой-то покой внутри. Из глобального? Хочу поскорее убрать это чучело из мавзолея, выбросить на ближайшую помойку. А усатого судить всем миром и повесить за преступления, которые он совершил. Очень хочется при этом увидеть, как многие из вас в воздухе переобуваться начнут: мы ничего не знали, не видели, это все он с дружками. Может, хоть тогда короста с глаз спадет, люди поймут, что хуже, чем раньше, уже не будет, по-новому жизнь начнут строить.
Иван вздрогнул от неожиданно раздавшихся выстрелов. Оторопело посмотрел на Гаврилова, который, вскочив, посылал пулю за пулей в корчившегося в агонии человека.
