В конце зимы тридцать девятого года ваш Сталин войну с финнами начал. Веикко хоть по возрасту и не подходил, добровольцем собрался идти. Уговорил его, чтобы обо мне похлопотал, не хотел сложа руки сидеть, пока большевики будут и эту землю в ад превращать. В результате тоже оформили меня добровольцем. Попали в один взвод, Веикко – стрелком, а я – помощником пулеметчика. Патроны таскал, магазины набивал и подносил, иногда и стрелять получалось. Так мы всю войну до самой весны вместе прошли. Шестого марта штурмовали нас сильно, Веикко осколком руку перебило, а меня бог миловал, несильно контузило, и всё, даже царапины не было.
– А где воевал-то? – заинтересованно спросил Солоп, подавшись вперед.
– На севере Ладожского озера, остров Максимансаари защищали.
– Да ладно?! – оживился комбат. – Комиссар, ты слышал? Максимансаари! Это который около Питкяранты?
– Ну да, – удивленно посмотрел на него пленный.
– О как! Так это ты в меня и моих бойцов стрелял, получается!
– Мда… Какая маленькая у нас планета, – усмехнулся пленный, – не ждал, не гадал такой встречи.
– Помнишь, Семеныч, – Петр Тихонович возбужденно вскочил, прошелся по палатке, – мы в феврале прибыли на Пусунсаари, а уже на следующий день батальон ввели в бой. Холодина жуткая, а мы с винтовками по голому льду на финские пулеметы. И так почти каждый день. Эх, много там людей полегло, – комбат тяжело вздохнул.
– А чего ж перли, как стадо баранов? – Винников тоже встал. – Мы понять не могли, как так можно своих солдат не любить? Вы ж для нас как на ладони были. Мой пулеметчик, Тойво, каждый вечер бутылку водки залпом выпивал, чтобы руки не тряслись. Говорил, что, видимо, русские научились людей воскрешать: он их сегодня убивает, а на следующий день столько же в атаку идет.
– Да уж… – Солоп продолжал измерять шагами пол. – Мне комкорпуса приказал: лобовой атакой взять острова. Наступали каждый день, поддержка была, но, черт возьми, много ли вреда нанесет артиллерия, если острова сплошь из камня? Танки вплотную подходили, лед крепкий, а толку-то? Ваши стрелки пехоту отсекали и начинали машины по одной сжигать, после таких потерь танкисты старались близко не подползать, стреляли издали.
– О! Капитан, – пленный оживился, в уголках губ промелькнула едва заметная ухмылка, – раз уж ты там был, скажи, пожалуйста, что произошло днем шестого марта? Вы тогда нас с острова практически выбили. Светило нам по льду отступать, но вдруг ваша авиация помогла: стала куда-то в глубь острова бомбы метать, мы под ее прикрытием практически без потерь отошли. Что за щедрость такая?
– Да, черт их побери, – Петр Тихонович махнул рукой, – летчики не рассмотрели с воздуха, а им, видимо, не сообщили, что мы уже ваши позиции прорвали. В тот раз к штурму хорошо подготовились. Высокое начальство из Москвы прибыло, наш комфронта решил по всем правилам наступать. Соседнюю 37-ю мотострелковую хорошо усилили, и нам немного легких танков досталось. Артиллерия мощно отработала, прямо на загляденье. Но когда в атаку пошли, мою первую роту ваши пулеметчики прижали, голову не поднять. Ты, небось, и молотил в нас.
Пленный пожал плечами:
– Может быть. К этому времени Тойво тяжело ранили, я сам за пулемет лег.
Сев за стол, комбат продолжил:
– Пришлось третью роту вводить, благодаря ей к полудню подошли к острову и захватили часть территории, до второй линии окопов. Я запросил у комбрига артподдержку. Наши вам и влепили, камни, как пушинки, в небо взлетали. Роты снова в атаку поднялись, всё как по маслу, финны отступают. Еще чуть-чуть – и побегут. Вижу, самолеты подлетают. Только успел подумать, как же всё хорошо получается, словно сам себя сглазил. Давай сталинские соколы моих бойцов обстреливать. У меня глаза чуть на лоб не вылезли от неожиданности. Начинаю со штабом связываться, никак не получается. То ли провод порвался, то ли перебило его. Нервничаю жутко, там бойцы гибнут, а я ничего поделать не могу. Вдруг какие-то люди в маскхалатах на КП батальона вваливаются. – Солоп улыбнулся. – Один из прибывших командира батальона спросил, так я чуть по матушке не послал, не до гостей сейчас. А потом вижу: ворот маскхалата немного отошел, а под ним звезда маршальская. Чуть не поседел во всех местах, даже самых неприличных. Холодно было, а пот прошиб. Маршал Кулик собственной персоной, да еще и прокурор корпуса при нем. Ну всё, думаю, хана мне. Но Кулик быстро в суть дела вошел, приказал своему радисту немедленно связаться с авиаторами и перенести удар севернее.
– Мы к этому времени приказ на отход получили и вышли, остался только арьергард, – вставил замечание пленный.
– Когда мои бойцы дальше двинулись и стало понятно, что остров скоро будет наш, маршал лично мне руку пожал и ушел с сопровождающими. Мы к вечеру полностью все очистили и закрепились на случай вашей контратаки.
– А нам приказали готовиться к ней, но потом отменили, так как потери были большие. Отступили северо-восточнее, на новые позиции. Там и встретили окончание войны.
