– В них, Чумаков, еще недавно были отблеск голубого неба, зелень полесских лесов, любовь к Родине. А сейчас всё это затянуто траурной черной лентой. И виной тому не столько фашистские гады, сколько ты, Чумаков. Кто тебя учил бросать гранату? Покажи мне его, Евгеша. Я лично оторву ему руки. Чего молчишь, боец? – голос Солопа приобрел металлический оттенок. – Ведь это Луценко проводил с вами занятия по боевому применению гранат. Так? Это он научил тебя не ставить гранату на боевой взвод перед броском? Отвечай, когда спрашивают!
– Никак нет, товарищ капитан. – Чумаков продолжал смотреть прямо перед собой, боясь шевельнуться, чтобы случайно не вызвать новый приступ гнева у командира.
– У тебя какая оценка по выполнению норматива боевого бросания гранаты из окопа в положении стоя? – снова перешел на мягкий голос комбат.
– Четыре.
– Четверка – это цифра, которая ближе к пятерке? Так? – Было видно, что Солоп с трудом сдерживает ярость. – То есть ты, Чумаков, в спокойной обстановке почти отличник, а как понадобилось реальное выполнение задачи, вдруг забыл всё, чему тебя учили? И после этого ты кто? Ты, Чумаков, не на прогулке, не на учениях, а в тылу врага. То есть на войне, если твоя башка этого не помнит. Были бы немцы чуть-чуть порасторопнее, тебя бы уже черви в канаве жрали. Спасибо товарищам, что вовремя выдернули тебя, вошь безмозглую, прямо из вражеских рук, в которые ты, по своему скудоумию, собственноручно решил запрыгнуть.
– Виноват, товарищ капитан. – Евгений опустил голову.
– Виноват? – взревел Солоп. – Да ты, полудурок, своим остатком мозга понимаешь, что натворил? Собственными руками, вместо того чтобы уничтожить солдат врага, имея для этого потрясающую возможность, вдруг отдал им целую гранату! Да германцы просто обомлели от счастья! Едут себе спокойно, разговаривают. Вдруг из кустов выбегает боец Красной армии, дарит подарок и убегает обратно. Ты можешь представить их чувства? Как ты думаешь, дубина, они так же поступят? Нет, они этой же гранатой убьют наших солдат, твоих товарищей. И эта кровь будет на твоей совести, Чумаков! Потому что, Чумаков, ты повел себя как пособник врага. И по законам военного времени я должен расстрелять тебя перед строем, как на этом настаивает комиссар батальона. Ты это понимаешь? Тебя, недоумка, уже затребовал к себе особый отдел! Думаешь, они тебя по головке гладить будут? Нет, дорогой мой, ты совершил тяжелое преступление, за которое должен заплатить по полной.
Конечно, особиста комбат сегодня еще не видел, да и комиссар попросил особо не кричать на своего любимчика – дескать, на первый раз простим. Но и оставлять проступок солдата безнаказанным Солоп не собирался. Минут десять, матерясь так, что у берез от стыда свернулись листья, он описывал предстоящие «прелести» работы особого отдела с Чумаковым – от ареста до предстоящей могилы.
– Чего сопли распустил? – не унимался комбат, увидев набежавшую слезу на лице красного, как вареный рак, Евгения. – Как гадить своим, так ума хватило? А отвечать за свой поступок – что, кишка тонка?
– Простите меня, товарищ капитан, – всхлипнул Женя, – растерялся сильно. Но я исправлюсь, обязательно искуплю вину. Не расстреливайте меня, пожалуйста.
– Скройся с глаз моих! – рявкнул Солоп. – И сегодня вечером лично доложишь мне порядок работы с гранатами. И не дай бог хоть где-то запнешься! Понятно?
– Так точно. – Евгений козырнул и, развернувшись, поспешил ретироваться от разъяренного комбата.
– Что-то ты разошелся, Петр Тихонович. – К Солопу подошел комиссар, слушавший разговор, стоя поодаль, чтобы в случае чего вмешаться. – Парнишка стоял краснее институтки, увидевшей голого мужика. Зачем ты его до слез довел? Мог бы спокойнее быть.
– Не чеши мне мозг, Семеныч, – выругался комбат, – это нам еще повезло, что немцы никого не ухлопали. А то сейчас мы с тобой имели бы бледный вид и мокрые кальсоны, общаясь с особистом.
– Подумаешь, с кем не бывает. – Комиссар вытащил сигарету, затем протянул пачку Солопу. – Первый бой у солдата, растерялся. Всё обошлось, вот и славненько, а ты его до свекольного состояния довел.
– Ничего страшного, будет урок на будущее. – Комбат закурил, успокаиваясь. – Мы с тобой для наших бойцов папка и мамка. Поэтому обязаны их сберечь от глупых смертей. Сам видишь, впереди боев еще столько будет, на всех нас хватит. Ладно, – он махнул рукой, – пошли в палатку, скоро сеанс связи с Гудковым. Что-то он в последнее время не в духе. Видимо, сейчас моя очередь побыть институткой.
Солоп докурил, затоптал ногой окурок и направился к поджидающему его на входе связисту.
– Смотрите, гуляет! – удивленно сказал Гришка, показывая на черно-белого кота, который спокойно сидел около кухни, ожидая, не перепадет ли случайно что-нибудь вкусное. Греющееся под жарким солнечным лучом, которому удалось пробиться сквозь ветви разлапистой сосны, животное лениво бросало пренебрежительные взгляды желтых глаз на проходивших мимо солдат, видимо, не особо рассчитывая на подачку от них.
