— В мыслях каждый свободен, — заметил он. — А вообще-то ваши наблюдения верны, во всяком случае, та незнакомая женщина выглядела на фото очень похожей на себя, то есть очень приятной, чтобы не сказать очаровательной. Но обо всем по порядку. Я собрался уходить и стал искать корзину для мусора, но женщина вдруг заговорила со мной. Она спросила, можно ли ей взглянуть на фотографии. Не знаю, что меня привело в смущение: эта бесцеремонная просьба или сходство ее голоса с голосом моей жены. Я стал сбивчиво объяснять, что фотографии ужасны, они-де настолько не удались, что мне неприятно их показывать. Незнакомка улыбнулась. Ее головной убор, свободно повязанный индийский платок мягкого оранжевого цвета, также напомнил мне мою жену и то скверное время, когда ей сбрили волосы. Женщина сказала, что ее интригует все неудавшееся. На мой вопрос почему, она не ответила, но шагнула ко мне и, все так же улыбаясь, взяла из моих безвольных пальцев лист с фотографиями. «Давайте сядем», — предложила она и указала на металлическую скамью возле кабинки. Усевшись, она стала разглядывать фотографии, однако ничего не сказала. Через какое-то время она спросила: «Можно мне взять одну?» — «Как это?» — удивился я. А она сказала: «Неужели все надо объяснять?» — «Может быть, и нет, — ответил я, — только мне не нравится дарить себя в изуродованном виде. Или вы собираете страшные рожи?» Она порылась в сумочке и вынула оттуда крошечные ножницы. Я настолько растерялся, что не стал ей мешать, и она с детским усердием вырезала одну из четырех фотографий. «А теперь — ответный дар», — сказала она и вырезала свою фотографию. Взяв мою сжатую в кулак руку, она стала отворачивать один палец за другим и положила фото мне на ладонь.
Лоос, казалось, разволновался. Ему надо на минутку забежать к себе в комнату, сказал он. Только когда он отошел, я заметил, что свой легкий пуловер с короткими рукавами он надел задом наперед: V-образный вырез был сзади, ближе к правому плечу, а черная траурная пуговица оказалась на уровне ключицы. Это зрелище не позабавило меня, а скорее раздосадовало. Лоос отсутствовал добрых десять минут, а когда вернулся, выглядел каким-то изменившимся. Ему вдруг захотелось побриться, и сейчас ему лучше, объяснил он. Пуловер теперь был надет правильно, но без траурной пуговицы.
— Я назвал свое приключение чудесным, да таким оно и было, — сказал Лоос, — однако оно не только возвысило меня, но в то же время и согнуло.
— Извините, пожалуйста, — перебил я, — но вы еще не все рассказали, что было дальше?
— А дальше ничего не было. Видимо, я сбежал. Когда я очнулся, то ехал в почтовом автобусе на Монтаньолу, но не мог вспомнить, как добрался до остановки. Люди суеверные сказали бы, что незнакомка заколдовала меня. Так ведь?
— Боже мой, господин Лоос, что значит «заколдовала»? Она заворожила вас, вы что, не поняли, она буквально навязалась вам, вцепилась в вас, а вы, вместо того чтобы ответить благодарностью, от нее убежали. Это уму непостижимо.
— Да, это трудно постичь, господин Кларин, в особенности натурам импульсивным. С другой стороны, это легко понять и, в сущности, легко объяснить. С тех пор как судьба отняла у меня жену, я принадлежу к низшей касте — касте неприкасаемых. В настоящий момент мне не вполне ясно, кому я доверился. Я вас едва знаю, вы молоды и вы — другой. Ваше независимое поведение с женщинами не способствует нашему взаимопониманию. И все равно скажу не таясь: я — инвалид!
Лоос действительно произнес это довольно громко. Посетители за соседним столиком умолкли. Я видел, что руки Лооса, в которых не было ничего грубого и хищного, напротив, их изящество странно контрастировало с его тяжеловесностью, — что его руки слегка дрожат. Дождавшись, когда две пары за соседним столом возобновят разговор, я сказал Лоосу, что слово «инвалид» кажется мне слишком сильным, ведь тут мы имеем дело скорее с небольшим спазмом. Очевидно, после смерти жены он так безжалостно изгнал из своей жизни эротику, что теперь, если она все же как-то его задевает, он чувствует себя в опасности и у него начинаются спазмы. Это естественно. Но весьма прискорбно. Инвалидностью это станет лишь в том случае, если он из ложно понятой верности решит соблюдать этот зарок вечно. Не думает же он, что поступит в соответствии с желаниями усопшей, если, так сказать, погибнет как мужчина и до самой смерти будет вести монашескую жизнь?
