— Как бы то ни было, — продолжил Лоос, — эта английская приятельница умерла в июне позапрошлого года, конец ее был страшен и мог бы оборвать жизнь и моей жены. Они вдвоем гуляли в Гайд-парке, как вдруг откуда ни возьмись налетела гроза. Они побежали к купе деревьев невдалеке, чтобы укрыться от дождя, и моя жена при этом обронила босоножку. Она вернулась на несколько шагов, нагнулась и увидела, что на босоножке оборвался ремешок. Тем временем ее подруга успела добежать до деревьев. И в тот миг, когда эта женщина махала моей жене с расстояния примерно сорок метров, словно желая поторопить, — в тот самый миг в нее ударила молния. Она умерла на месте, на глазах у моей жены. Моя жена не пострадала, однако ее все же пришлось увезти в больницу: у нее отнялись ноги. В тот же вечер она мне позвонила. Я плохо понимал, что она говорит, казалось, будто ее кто-то душит. Назавтра я вылетел в Лондон и три дня просидел у ее постели. Медицинского заключения не было, врачи предполагали у нее временный паралич, вызванный шоком. На второй день она уже могла плакать. Плакала она долго, сначала судорожно, потом все ровнее. А утром третьего дня, когда я вошел в палату, она сидела на стуле. Увидев меня, поднялась и пошла мне навстречу. Прежде чем ее выписать, врач рассказал нам невероятные вещи. Как выяснилось, виновниками смерти той женщины стали металлические проволочки в ее бюстгальтере. Металл сработал как проводник тока. Насколько ему известно, сказал врач, это второй смертельный случай такого рода. На мой вопрос, что случилось бы с моей женой, если бы в момент удара молнии она стояла рядом с приятельницей, врач ответил: вряд ли бы она выжила. Когда мы ехали на такси в гостиницу, я держал жену за руку, а она сидела с отсутствующим видом.
«Чего стоит жизнь, — сказала она вдруг, — если человек обязан ею порванному ремешку от босоножки?» — «Возможно, теперь она стоит гораздо больше, чем раньше», — ответил я, но не стал объяснять почему, так как почувствовал, что она опять ушла в себя. Да, вот так оно было, — сказал Лоос, — но я забыл, что побудило меня рассказать вам этот случай.
— Очевидно, воспоминание о том, как вы усомнились в самом существовании этой приятельницы, а стало быть, в верности вашей жены, — ответил я. — И вы еще дали понять, что характер ее верности должен был бы вас испугать. Для меня осталось неясным, что вы имели в виду, но хотел бы это узнать — вы заинтриговали меня.
После некоторого раздумья Лоос сказал:
— Проблема естественной верности — в понимании моей жены как нечто неотделимое от любви и угасающее лишь вместе с любовью — состоит в том, что это никакая не верность или в лучшем случае верность виртуальная. Это все равно что мужество. У того, кто никогда не подвергался опасности, мужество так и остается неиспытанным и неподтвержденным, а стало быть, неосуществленным. Так же и с верностью, которой, чтобы реализоваться, требуется искушение, а еще лучше — неверность как свершившийся факт. Да, в строгом смысле слова верный человек — это тот, кто однажды совершил измену, а теперь соблюдает верность обманутому партнеру. Вы как специалист по разводам должны это знать. И вы знаете также, сколь редко у партнера оказывается благородное, всепрощающее сердце.
Когда Лоос ненадолго умолк и отпил вина, я поинтересовался:
— А вам самому приходилось сталкиваться с таким непростым случаем?
— Что? — спросил Лоос.
— Всепрощающее сердце, — сказал я.
— Вы, похоже, ничего не понимаете. Я говорил о гипотетической ситуации, и мое сердце тут совершенно ни при чем. Когда какая-нибудь женщина говорит, что будет мне верна, пока меня любит, то я, хорошо это или плохо, вынужден истолковать неверность как признак угасшей любви, а ей, то есть неверности, конечно, плевать на всепрощающее сердце, понимаете?
— Вполне, — ответил я. — И теперь я понимаю также, почему «естественная верность», как вы ее называете, в сущности, должна внушать страх. Вы предпочли бы иметь жену, чья верность была бы испытана неверностью?
— Какой она была, такой была, господин Кларин, и вам понадобились бы три жизни, чтобы найти женщину, подобную ей, столь же утонченную внутренне и внешне.
— Значит, вам повезло, если уже в первой жизни вы нашли такое сокровище. А мне вот не повезло: вы так мало меня цените.
— Извините, я имел в виду не вас лично, а скорее всех мужчин, включая и меня. Я был тупой, толстокожей свиньей. Впрочем, я выразился неудачно: мою жену следовало бы уподобить чему-то более благородному, чем желудь.
— Может быть, трюфелю? — спросил я.
— Это уже лучше. Однако свиньи, даже самые тупые, насколько я знаю, трюфели находят без всякого труда — нюх помогает. Так что если желудь заменить трюфелем, мое образное выражение теряет всякий смысл. В общем, беру свои слова назад, ибо, если мне будет дозволено это сказать, моя жена нередко говорила мне, что я для нее — подарок. А что такое я теперь?
