— Какой страх? — нахмурившись, спросила она.
— Потерять то, что никогда и не существовало, — Джеймс раскинул руками в воздухе.
— Если ты чего-то не испытывал, это совсем не значит, будто этого не существует. И вместо того, чтобы сокрушать мою веру в истинные чувства человека, которого ты знать не знаешь, задумался бы лучше о том, насколько ты одинок, что тебе приходиться убеждать себя в том, что любви вовсе не существует. И если ты уже совсем отрицаешь всякий обман, то будь честным с собой до конца. Всё, чем ты занимаешься на пару с Клеменсами — обман сплошь и рядом. Вы отвлекаете себя от жизни, какой она являться со всеми своими изъянами, — на одном выдохе произнесла девушка, не отводя от него по-прежнему смущенного взгляда. — Мне жаль, если ты не понимаешь таких очевидных вещей, Джеймс.
— Замечательная речь. Не забудь записать в дневнике, прежде чем ляжешь спать, — иронично ответил парень, пытаясь сохранять самообладание.
Фрея была права, вот только отчасти. Джеймс терял себя в мнимых развлечениях, ведь в глуши вроде Сент-Айвса сложно было найти себе иное занятие по душе. Только вместо пустоты, в которой утопали бесконечное время и численные деньги, парень испытывал по большей части осмысленность. Он искал удовольствий, устраивал их себе сам и прожигал молодость так, как того нельзя было пожелать лучше. Серьезность была несовместима с потребностями молодого тела, теряющем свою красоту среди сигаретного дыма и разлитого повсюду алкоголя.
Любовь в его понимании оставалась невидимым, выдуманным чьим-то изощренным разумом понятием, скрывающим за собой похоть, притягивающую тело мужчины к телу женщины. Пустая трата времени и сплошь глупость, нестоящая ни единого усилия.
Ему казалось невозможным испытывать острую потребность в ком-то, кто был по своей природе чужим. Быть одержимым одним человеком, больным и уязвимым — какой же это грех против собственных достоинства и чести. Иллюзия, самообман, выдумка — всё это любовь. Описанная сказочниками нелепость, взращивающая в слабых духом мечту ощутить то, чего в действительности нет. И поддавшись красиво описанному чувству нельзя ли заставить себя поверить в его ощутимость? Обмануть природу своего разума и отдать предпочтение сердцу, единственной обязанностью которого было механичное перекачивание крови.
Его брат ещё мог поверить в подобную глупость, но точно не он. Джеймс решил для себя ни за что не жениться. Связывать себя путами брака, чтобы затем на протяжении долгих совместных лет наблюдать, как красота избранной им девушки угасает, вянет, умирает вместе с его так называемой «любовью». Потом он вынужден был бы терпеть её, в точности как и она его, потому что, в конце концов, они были бы родителями своих детей и другого выбора им никто бы не предоставил. Абсурд и нелепость, на которую Джеймс едва ли смог бы когда-нибудь согласиться.
— Ты самый большой дурак, которого я когда-нибудь встречала в своей жизни, — хмыкнула девушка. Она развернулась и всё-таки ушла. Босые пятки скользили в песке, юбка поддевалась ветром, а волосы закрывали лицо. Джеймс провожал девушку взглядом, покуда мог рассмотреть на лодыжке шрам.
Парень неторопливо возвращался домой. Песчаный берег заполнялся людьми, и ему было интересно, как долго он пробыл здесь, передавая послание брата. Джеймс забыл об угрозе отца будто той и не было вовсе, вместо этого пытался вспомнить, откуда лицо девушки могло ему быть знакомым. Он точно не мог встретить её дома у Клеменсов, где проводил большую часть времени, а случайная встреча на улице вряд ли могла бы ему запомниться.
По возращении домой первым делом он заперся в ванной, чтобы привести себя в порядок. Кожа ужасно жгла даже под холодным потоком воды, а потому спустя полчаса ему пришлось терпеливо ждать, когда Дебора обработает его ожоги. Девушка и словом не обмолвилась об утреннем происшествии. Была учтива и почти мила, насколько только могла быть в силу отсутствующей скромности и присущей прямолинейности.
Вечером он отказался идти на очередной вечер к Клеменсам, списывая это на головную боль, о чем совсем вскоре пожалел, стоило остаться с матерью наедине. Непривычно угрюма и молчалива, она будто испытывала его, не обронив и слова. Тишина, окутывающая большую комнату, была пронзающее громкой. До него доносилось копошение на кухни миссис Льюис и Деборы. Звон посуды и приглушенные голоса — Джеймс готов был предложить им присоединиться к этому угнетающему ужину.
После этого парень взял в руки книгу и разместился в гостиной. Ночь была тихой и прохладной. Через приоткрытые с самого утра окна была слышна незатейливая песнь кузнечиков. Редко между собой перекликались птицы. Вдыхая вечерний воздух, полон свежести и приятной прохлады, Джеймс читал книгу, попивая чай со льдом, приготовленный Деборой прежде, чем она с позволения миссис Кромфорд ушла на танцы.
— Полагала, ты ушел к своим друзьям и вернешься не раньше утра или хотя бы полночи, — мать появилась, будто из ниоткуда. Тем не менее, парень настолько привык к её внезапным возникновениям, что дальше не оглянулся.
