Но тут на Володиной и Колиной парте стали происходить странные вещи. Коля выложил на парту учебник, обернутый в бумагу немыслимо яркого зеленого цвета. От Колиного учебника рябило в глазах. Сначала на этот парад обратили внимание только ближайшие соседи Зорина. Коля вытащил из сумки второй учебник, в такой же зеленой обертке, и кто-то весело фыркнул. Коля с задумчивым видом положил на парту третью зеленую книгу. Класс замер. Слышен был только голос Гарика Власова, без передышки частивший синтаксические правила, исключения из правил и примеры, подтверждающие то и другое. Вдруг в круглых глазах Гарика отразилось смущение, он умолк и… закрыв ладонью лицо, затрясся от смеха: Коля выкладывал из сумки четвертую, пятую, шестую зеленую книгу… На парте выросла высокая стопка, все позеленело вокруг, и класс разразился хохотом. Никто не понимал, почему так смешно смотреть на эту зеленую пирамиду, но все хохотали, а Коля начал прятать учебники в парту и удивленно качал головой: «Чему они радуются?»
— Убери сейчас же! — крикнула Ирина Федоровна, расстроившись главным образом потому, что не могла разгадать: есть дурной умысел в демонстрации разукрашенных учебников Зорина или нет.
— Я убрал. Извиняюсь, — сказал Зорин.
И урок продолжался.
В перемену, само собой разумеется, ребята потребовали повторения номера. Уж они-то понимали, что Зорин неспроста потрудился над обложками. В этом старании заключен тайный смысл.
— Красиво, а без толку, — полюбовавшись, решил Толя Русанов. — Схватишь книгу — не та. Географию надо — лезет под руку физика. Ищешь физику — попадается русский. В них заблудишься — все в один цвет.
— Рационализаторские опыт, — глубокомысленно возразил Зорин и вынул из кармана тетрадку. Это был ключ. — Тебе физику? — Коля заглянул в ключ. — Цифра три. Получай! Русский? Цифра один. Геометрия? Пять. Не беспокойся, не заблудишься. Каждый учебник под цифрой. Погляди на корешки.
Рационализаторское новшество Коли заинтересовало класс. К зеленой стопке учебников построилась очередь.
— Зорин! Мне алгебру.
— Четыре.
— Ребята! Глядите — четыре!
— Геометрию, Коля!
— Пять. Проверяй.
— Верно. Пять!
— Литературу! Биологию! Химию!
Продемонстрировав опыт, Зорин умолк, и ребята снова собрались вокруг Володи и Кирилла.
— Давайте, давайте, рассказывайте, как на заводе?
Звонка снова никто не слыхал. И у Варвары Степановны весь урок не стихали переговоры, шушуканье, шепот; весь урок у Гарика Власова смеялись глаза, у Толи Русанова горели, словно крапивой нажженные, уши, он чуть шею не свернул, оглядываясь на Володину парту. И, едва началась перемена, класс сорвался с парт как один человек, — доклад Кирилла все еще продолжался.
Петра Леонидовича в классе встретила, наоборот, тишина. Это было такое глубокое, странное молчание десятков мальчишек, что любого учителя на месте Петра Леонидовича оно удивило бы. Но Петр Леонидович при всей своей подозрительности был по натуре человек легковерный. Он быстро падал духом и так же быстро окрылялся надеждами. Когда в классе был шум, он раздражался, негодовал на ребят и, кое-как закончив урок, уходил усталым, презирая себя за неуменье быть педагогом. Иногда класс вдруг преображался. Трудно уследить за его настроением.
У Петра Леонидовича урок не походил на урок. Случалось, он наполовину состоял из перекоров с ребятами. Но бывало и так, что, завладев вниманием класса, Петр Леонидович весь расцветал и, сам любуясь четкостью своих объяснений, с таким знанием и блеском раскрывал перед ребятами математические законы, что они навсегда оставались в их памяти. Стоило кому-то перешепнуться, засмеяться, как Петр Леонидович разражался упреками. Он слишком часто отчитывал своих учеников. В их отношениях была напряженность.
Но сегодня, едва открыв дверь, Петр Леонидович сразу почувствовал: в классе та обстановка, при которой он умел работать с подъемом. Он свободно прошел к столу и, не садясь, приступил к объяснениям. Изумительная тишина погруженного во внимание класса не нарушалась ни кашлем, ни шелестом страниц, ни шарканьем ног. На всякий случай Петр Леонидович поглядывал время от времени в сторону Гарика Власова, зная привычку этого круглощекого мальчика беспрестанно шептаться. Гарик молчал. Петр Леонидович бросил быстрый взгляд на парту Толи Русанова. Но и Толя Русанов, редкий час не выводивший Петра Леонидовича из равновесия, сегодня с интересом следил за учителем. Учитель расцвел. Он объяснял, жестикулировал, глаза у него блестели.
Наконец с привычной стремительностью Петр Леонидович подошел к доске, чтобы набросать формулы, и вдруг… что-то его ударило в лоб. Петр Леонидович обернул к классу изменившееся от гнева лицо. Сзади что-то слегка стукнуло его по затылку. Ужас! Ужас! Ему не могло показаться.
— Эт-та что? — крикнул Петр Леонидович как будто треснувшим от ярости голосом.
Володя вскочил, словно окрик выдернул его с парты:
— Мы… мы хотели… Петр Леонидович…
— К доске!
Володя, испуганно одергивая куртку, вышел к доске.
— Объяснить! Хулиганство! Неслыханно!
