И вот началась свобода. Первый день был неясным и странным, словно что-то потеряно, чего-то не хватает. Володя убрал со стола учебники и тетради. Кончено. Об учебе до осени больше не думать! И все же он не мог простить себе испуга на экзамене по истории. Если бы не растерялся, как самый последний трусишка, мог бы ответить вполне хорошо. Володя представил себя спокойным, уверенным, с гордо поднятой головой. Смело льются слова, все члены экзаменационной комиссии с уважением слушают. О чем не сумел он им рассказать? О Ледовом побоище? Позор! Они могли бы спросить его не только о Ледовом побоище. Пусть спрашивали бы о Петре Первом, хотя Петр не входил в программу седьмого класса.
«Воины!., не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего».
Вот каков был Петр Первый!
Так и прошел этот день — в смутных сожалениях, в бесплодных мечтах.
…Странный сон приснился Володе. Он увидел на небе лиловое зарево, черные столбы дыма, вспышки огня. Володя бежал на это зарево. Он слышал грохот орудий и крики. Дорога вилась среди темных озимых всходов, а зарево уходило и таяло, и наконец открылось широкое, смятое поле и ночное небо над ним, У обочины поля, близ дороги, на лафете орудия сидел Петр и курил.
— Здорово, Новиков! — сказал Петр. — Опоздал на Полтавскую битву!
«Как его назвать?» — растерялся Володя и, подумав, ответил:
— Здравствуй, Петр Первый!
— Доложи нам, Новиков, как, согласно правилам фортификации, на оном сражении располагались Петровы полки. Откуда мы конницу двинули на шведа и сломили врага?
Он вперил в Володю огненный взгляд.
— Я не знаю. Я тогда не жил, — признался Володя.
— Сей ответ невразумителен. О Полтавском бое много в книгах написано, — сказал Петр и встал.
Зеленый камзол обтягивал его мощные плечи. Он был грозен. Круглые, выпуклые глаза сверкали гневом.
— Я знаю, как Пушкин описывал Полтавскую битву, — в смятении отступая перед Петром, оправдывался Володя.
— Говори! — приказал Петр.
Петр опустил на плечо Володи широкую ладонь и захохотал:
— Надо обсудить на собрании!
Но это говорил уже не Петр, а отец, который сидел на Володиной кровати и тряс его за плечо:
— Вставай, поднимайся, рабочий народ!
— Какое собрание, папа?
— Семейный совет. В приемной изобретателя Новикова состоится торжественное заседание. Прошу вас, граждане! Мамаша, займите место в президиуме.
Володя живо вскочил, оделся и, войдя в комнату к отцу, застал накрытый стол, пирог и цветы.
Обычно они обедали и завтракали в кухне: там было уютно и бабушке удобней — не надо далеко ходить от плиты.
В комнате стол накрывался по праздникам. Праздник?
Бабушка разливала чай и, что-то зная, посмеивалась:
— Павел Афанасьевич! Начинай заседание. Речь говори. Веселые вести про себя не таят.
Вести были, правда, веселые: отец получил за свое изобретение премию.
Володя любил, когда отец радовался. В доме становилось беспечно и шумно.
Бабушка доставала из буфета графин с темной наливкой, разливала по рюмочкам себе и отцу, они чокались, и бабушка, едва глотнув вина, начинала смеяться и говорить добрые, ласковые слова:
— Уедете к синему морю, на горячее солнце. Там по берегу камушки лежат. Волна день и ночь лопочет. Я помоложе была — тоже ездила к морю. Фабком отдыхать посылал.
— Бабушка! Почему ты про море вспомнила? — удивился Володя.
— Предстоит нам совершить путешествие, сын! — торжественно объявил отец. — Разбогатели мы с тобой. В кубышку класть деньги не в нашем характере. В Крым собирайся.
Позавтракав, отец побежал на завод. На днях он уходил в отпуск.
Бабушка, выпив с отцом наливки, села к окну вязать чулок и, свесив голову на грудь, заснула.
Володя остался один. Он весь день боролся с собой: побеждал, сдавался и опять побеждал…
К вечеру отец принес из магазина две пары сандалий — себе и Володе, две тюбетейки, белые брюки.
Бабушка щупала обновки и похваливала:
— Володюшка, мил человек, иди примерять!
Отец любовался сандалиями, щелкал пальцем в подошву, сгибал:
— Прочны! Такие и надо. И те, пожалуй, прошаркаем по камням, Володька, с тобой. А?
— Папа! Бабушка! Я не поеду, — потупясь, ответил Володя.
Отец как держал в руке сандалию, так и остался сидеть с ней, в недоумении глядя на Володю.
— Володюшка! — ахнула бабушка. — Пробросаешься такими подарками!
— Папа, папа, я сейчас все объясню! — жалея отца, но твердо решив настоять на своем, быстро заговорил Володя. — Я хочу готовиться в музыкальное училище. Я хочу с осени туда поступить. Как ты думаешь, можно? Ты не против? Папа, я хочу быть музыкантом!
Отец молча барабанил по столу пальцами.
— Не шуми, Павлуша, — опасливо шепнула бабушка, зная эти предвестники гнева.
