– Конечно. Шить, вязать, вышивать по-всякому. На кружке «умелые руки» школьная вожатая всех научила. Только вышивание крестиком не выношу. Представляешь, бабушка заставляет часами сидеть за пяльцами. Я ей: «Бабушка, хочу почитать, не хлебом единым жив человек». А она мне: «Терпение вырабатывай, ты же девочка». Если спрячу книжку под пяльцы, бабушка укоризненно глядит. Мне стыдно, конечно. Я слушаюсь бабушку, жалею, хотя и считаю, что она не во всем права. Из-за бесконечных домашних дел ей приходится так рассуждать. Я бабушку больше всех на свете люблю.
– А я деда. Понимает он меня и поддерживает во всем, – сказал Виталик как-то особенно трогательно.
– Я все равно читаю по ночам. Зажгу пятилинейку и попадаю в другое жизненное пространство.
– А что такое пятилинейка? – не понял Виталик.
– Керосиновые лампы различаются по мощности света. Бывают еще десяти-, семилинейные.
– Почему у вас в селе голубей не видно? – поинтересовался Виталик.
– Не принято. Да и когда с ними возиться? Их городские от безделья заводят. Мы выращиваем только то, что на пользу семье и колхозу идет.
– Не скажи! Не от безделья. Сложный, многогранный процесс общения с голубями. Голуби – это целый мир! Фантастически красивы декоративные голуби. Ты не представляешь, сколько их видов! А какие интересные у голубятников споры, разговоры, ритуалы! Матери не разрешают нам с ними дружить. По их понятиям, голубятник – значит преступник.
Я замечал, что у дерзких, излишне жестких пацанов проявляется особая тяга к голубям, к красоте. Мне кажется, что она возникает, чтобы сгладить, смягчить, украсить их жизнь любовью. Мы на таких ребят снизу вверх смотрим. Я завел себе голубей павлиньей породы. Голубятники кому зря не продают. Обычно обмениваются.
Представляешь, утром встаешь, а над тобой – тучи голубей! В душе что-то переворачивается, новое, хорошее возникает. Чувствуешь, что находишься в маленькой, не многим доступной стране счастья… В этом году ястреб поселился у нас в ближнем лесу. В глубь города не летает. Шума боится. В нашем районе обосновался. Сядет на соседскую яблоню и выжидает. Только я начинаю выпускать голубей, а он тут как тут. Ворону не поймает. Она отпор ему дает. Сама долбануть может. Так он домашних доверчивых голубей хватает. У меня за зиму восемнадцать своровал, – вздохнул Виталик. – Знаешь, голубь, если беда не разнимет, всю жизнь с одной голубкой проживает. Неотступно ходит за нею вслед. Раз пропала у меня на два дня одна «дамочка», так ее муж места не находил, все бегал туда-сюда, о сетку бился. Смотрю, радостно заметался. Подруга вернулась.. Совсем как люди.
Мы еще флаг по утрам во дворе на вышке поднимаем, сказал он, желая отвлечься от грустных мыслей. – Потом мода пошла делать поджигные и в логу стрелять.
– А у нас все больше луки со стрелами. За игру с огнем родители всыплют по первое число, – сказала я, явно завидуя Виталику.
– У нас, если расшалишься, каждый сосед может дать подзатыльник, и мы воспринимаем это как должное, не обижаемся. На улице все друг другу как родные. Все на ней выросли. До сих пор, как праздник, так столы на лужайке расставляем, и кто что может, на общий стол несем. Здорово! Наши родители с семи до семи на работе. Уроки сами учим. Если что не выходит, к друзьям бежим. Даже грудных детей нам оставляют. Дружно живем! – все более увлекаясь, рассказывал Виталик.
Раздался свист.
– Ленчик зовет. Пойдем за школу. Там сегодня сбор пацанов с улицы Гигант, – предложил мне гость.
– Нет. Мы коров сейчас с девчонками пойдем встречать, – ответила я.
– Жаль. Ну, пока, – попрощался Виталик и побежал догонять Леню.
ТРАГЕДИЯ
Сегодня я первая примчалась к бревнам. Поерзала пару минут и уже собралась позвать Зою, как увидела Виталика и махнула ему рукой. Он подошел и тихо сел на лавочку.
– Ты чего как в воду опущенный? – удивилась я.
– Приехал бабушку навестить, а душа моя в этот раз все равно в городе осталась. Друг у меня там самый лучший. Ника. Мы с ним в одном классе учимся. В бараке наши комнаты рядом. Как брат он мне. Умный очень. Добрый, совестливый. Бывало, зардеется от смущения, как девчонка, если ребята солененькую шуточку отпустят. И я его подразнивал за нежность, излишнюю, как мне казалось утонченность, не свойственную мальчишескому кругу. И вдруг отца убил… Отец его выпивал сильно, на мать с топором кидался. В комнате все рубил, рвал… Ника маму обожает. Помогает по дому. Она у него грамотная. В отделе культуры работает. Особенная женщина. Вокруг нас все больше простые люди живут.
В тот вечер я нашел его под лестницей. Сидели в темноте. Он молча плакал. Потом сказал:
– Он на этот раз не пугал маму… Я выстрелил, когда он занес над нею топор… Не помню, как ружье сорвал с гвоздя… А если бы не спас?..
