– Как не нужен? – упавшим голосом произнес Санек. – Может, она больная?
– Бывает, конечно, такое. Только редко.
Я почувствовала в голосе дяди Вити пронзительную горькую обиду и осторожно предположила:
– Вы тоже детдомовский?
– Был. И тоже искал мать, – ответил он хмуро.
– Нашел? – с надеждой в голосе, с бьющимся сердцем спросила я.
– Да.
– И что? – заволновался Санек.
– Сначала поверил, что замаячил призрак любящей семьи… Теперь только здороваемся, когда бываю в родном селе. Хотя какое оно мне родное? Сначала дом ребенка в городе, потом детдом.
– Почему вы с мамой не живете? – удивилась Катя.
Дядя Витя задумчиво пожевал губами, затем заговорил раздраженно, будто сплевывая слова:
– Матерью по привычке, для проформы называю. Мы с ней совсем чужие люди. Я – ее «ошибка молодости», ее позор, ее «хвост». Она стесняется меня. Даже к себе в дом не пригласила. У нее другая семья… Я тоже раньше услаждал свой жадный слух невероятными россказнями и возводил прекрасные замки мечты… Собрал манатки и больше там не появлялся. Жестоким заблуждением оказалась светлая детская мечта. Заруби это себе на носу, сынок! В отпуск к другу езжу. Мать его тоже с двух месяцев оставила в детдоме, но потом очень казнилась. Худющая была с горя, пока не нашла его. В войну след многих детей терялся.
– А папу искали? – с боязливой надеждой спросил Санек электрика.
– Хмырь он, из тех мужиков, которые говорят: «Наше дело не рожать…» – грустно усмехнулся дядя Витя. – Мать целый год ждала его покорного рыдающего возвращения, все надеялась, что мой отец женится на ней хотя бы ради сына. А потом оказалось, что три женщины в одно и то же время от него детей заимели. Мать чуть не покончила с собой.
– Не повезло вам, – вздохнул Санек.
Дядя Витя зло сплюнул, а потом вдруг спросил напарника:
– Андрей, а ты об отце часто вспоминаешь? Просвети нас.
– Редко.
– Скрываешь? – сочувственно возразил ему дядя Витя.
– Если быть беспощадно честным, скажу: хотел бы только раз увидеть. Узнать, какой он. И все. Теперь он мне не нужен, – сдержанно ответил дядя Андрей.
– А если бы помощь предложил? – поинтересовался напарник.
– Обойдусь. Иначе уважать себя перестану. Мать же смогла вырастить меня без подачек. Правда, я почти не видел ее. Она целыми днями на работе была. Прибежит, спросит, как школа, не обижают ли ребята, ужин приготовит и сваливается на кровать. Жалел я ее.
Меня улица воспитала. После войны у многих ребят отцов не было. Они стали попадать в дурные компании. Как-то вышел во двор мой сосед – слесарь Григорий Ильич, забил во дворе четыре столба и турник сделал. Заниматься с ребятами начал. Я считаю, этим он спас нас.
Хороший был у нас двор, вроде большой семьи. Любая соседка могла подзатыльник дать, к порядку призвать озорника. Старшие ребята подличать не позволяли, трусов презирали, слабаков не одобряли, больных оберегали. Поначалу мне доставалось. Но я присматривался, учился понимать друзей, брать ответственность на себя, выручать из беды, слюни не распускать. Турник, гантели – ежедневное меню. Уважать себя и других научился. Рано подрабатывать начал. Цену деньгам знал. Нормальное мужское воспитание прошел и ни капли не жалею.
Большинство моих друзей теперь в военных училищах, институтах. Надежные люди. Я армию с честью прошел, теперь учусь на вечернем. Инженером буду.
– А у вас дети есть? – снова обратилась Катя к дяде Вите.
– Есть. Дочка. Но мы с женой разошлись. Не получилась у меня семейная жизнь.
Компания детей издала дружный протестующий стон.
– Заткните иерихонские трубы! – разозлился дядя Витя.
– Дочку вам не жаль? Я думала, что детдомовский никогда не сможет бросить своего ребенка! Вы же до сих пор ненавидите свою мать. И дочь вас будет ненавидеть. Презираю таких, – завелась я с полуоборота. – Вот у нас есть родственник, – настоящий мужчина! Он женился на женщине с ребенком. А когда первый отец хотел взять Карину с собой в отпуск, он ответил: «Не порть ребенка. Ты устроишь ей несколько дней праздников, останешься в ее памяти добрым, ласковым и щедрым. А нам с нею жить годы будней. Подумай о ней. Не травмируй дочку, не усложняй ей жизнь».
Дядя Витя ушел в глубь двора. Наверное, он не хотел слушать мои «сказки».
– А ты, Петрович, простил свою мать? – спросил дядя Андрей завхоза дядю Никиту, который подошел помочь ему разматывать проволоку.
– Мать понял, отца не простил, – резко ответил дядя Никита.
– А почему ты в детдоме работаешь?
– Не знаю. Присох. Детей люблю. Без них мне будто не хватает чего-то. Своих не завел… Жизнь не колода карт, заново не перетасуешь… Детская обида убила во мне радость, не умею я быть ласковым. Подрастерял добрые чувства… – горько усмехнулся дядя Никита.
Мне было жаль большого доброго дядю, не нашедшего своего счастья. «И почему люди с неудачными и трудными судьбами приходят работать в детский дом?» – недоумевала я.
– Петрович, как ты думаешь, если вернешься, примет тебя жена? – поинтересовался дядя Андрей.
– Думаю, да.
– А ты бы ее принял?
