Меня колотило после утреннего визита целый день, несмотря на шквал пациентов и инфаркт у молодого парня. Пришлось экстренно стабилизировать своими силами, вызывать скорую, благо бригада примчалась быстро. Родительское собрание в садике по поводу предстоящего праздника, и вообще — масса дел.
К вечеру зашла в магазин, пришлось проигнорировать любопытно-насмешливый взгляд Настасьи, и неизвестно откуда взявшуюся ревность к Митрофану Яковлевичу — что их связывает с Настей этой?
Отправилась домой, слушая, как скрипит под ногами снег. Если абстрагироваться ото всех и вся, то звук поистине божественный.
Я из Калининграда, у нас настоящая зима — редкость.
Вот такая, с белыми-белыми сугробами, охапками искрящегося снега, с белоснежными, идеалистическими пейзажами — тем более.
Красноярск — город большой, снежный, но из-за бесконечного потока машин не встретишь такой красоты, не налюбуешься, а здесь… и запах удивительный. Никогда такого не чувствовала.
Подходя к дому тёти Зои, издали увидела знакомый силуэт в аляске и брендовых ботинках. Митрофан Яковлевич стоял рядом со снегоходом. Вокруг кружила ребятня с улицы, внуки тёти Зои и Лада, которая не отводила взгляда от чуда техники.
Похоже, у Беларуса появился серьёзный конкурент.
— Добрый вечер, — поздоровалась я сразу с тётей Зоей и тем, кого не ожидала здесь увидеть.
— Добрый, добрый, — ответила соседка, Митрофан Яковлевич лишь хмуро кивнул.
Нельзя же быть таким… будто, за лишнее сказанное слово соболиными хвостами придётся расплачиваться, за улыбку — здоровьем.
— Мама, смотри, какой снегоход! — крикнула Лада, подлетая ко мне. — Это как мотоцикл, только снегоцикл! Краси-и-и-и-вый! — протянула, приложив ладошки в варежках к груди.
К похвале присоединился внук тёти Зои, восьмилетний Антошка — источник моих волнений. Именно с ним Лада убегала то на реку смотреть, то на другой конец села. Для местных нормально, мне, ходившей в школу с мамой аж до девятого класса — бесконечная нервотрёпка.
Я прослушала небольшую лекцию про кубические сантиметры двигателя, лошадиные силы и что-то про инжектор.
— Дядь Митрофан, прокати Ладу! — выдал Антошка. — Она городская, отродясь на снегоходе не каталась! — произнесено было таким тоном, будто Лада всерьёз обделена.
— Можно? — подпрыгнула Лада, заглядывая мне в глаза. — Можно, можно, можно?
Мнение дяди Митрофана, похоже, никого интересовало.
— И правда, прокати, — улыбнулась тётя Зоя. — Всё девчонке развлечение. Не бойся, Надежда, Митрофан осторожно, — посмотрела на меня.
— Давай, прокачу, если не боишься, — посмотрел Митрофан Яковлевич на Ладу, та бойко отрапортовала, что ничего не боится. Ни пауков, ни индейцев, ни Титанов.
Хозяин чудо техники подхватил Ладу привычным движением — угадывалось, что он часто имел дело с детьми. Усадил впереди себя, осторожно тронулся, медленно поехал вдоль улицы.
— Да нормально всё будет, не переживай ты так. Не обидит Митрофан, — всколыхнулась тётя Зоя, глядя на меня.
— Вы откуда знаете?.. — пробормотала я.
Отпустить дочку одну с незнакомым мужиком… господи, я совсем с ума сошла?..
— Так Митрофан с Серёжей моим, — назвала имя сына, — с детства дружат. В школу вместе ходили, свадьбы рядышком играли, Антошка ровесник его старшенькой. Мы всё шутили, что так и породнимся.
— Может, породнитесь, — дежурно ответила я, не отводя взгляда от снегохода в конце улицы.
— Вряд ли, — засмеялась соседка. — Это ж мы, простодырые, кого дети привели, тех и приняли. Неважно, какая семья, какая национальность, веры какой… а они со своими договариваются, промеж себя браки устраивают.
— Они? — не поняла я.
— Старовер Митрофан… — сказала слово, которое не разобрала с первого раза. — Так их согласие называется. Вроде конфессии их. Только из своего согласия берут жён и мужей. Гулять гуляют, всё как у людей, а по закону — только со своими. Дочка моя вот с такими вот… — кивнула в сторону снегохода, который почти превратился в точку, — три года встречалась, а потом он фьють — и женился на единоверке. Говорили ей, убеждали, уговаривали, одно твердила: любовь, любовь. А что любовь? Любовь любовью, а своя рубашка к телу ближе.
— Мне жаль, — сказала я.
Правда, было жалко Марину — так звали дочку соседки. Я ведь тоже оказалась рубашкой, далёкой от тела.
Неугодной. Неподходящей. Лишней.
Сейчас не вспоминала, не жалела, на удивление быстро отлегло. Сказались резкие перемены в жизни, другие заботы, но острое чувство предательства, ненужности забыть невозможно.
Митрофан подъехал через несколько минут, снял довольно верещащую Ладу, я взяла дочку, поспешила домой.
У меня ещё снег и печка…
Печка и снег…
И ужин.
Всю ночь шёл снег, мела метель, насвистывал, завывал ветер.
Звуки были бы романтичными, если бы я сидела в комфортабельном домике базы отдыха, у камина, попивая глинтвейн, но я пыталась уснуть, время от времени вставала, подкладывала поленья в печь.
