— Рождественский пост. Не только в еде воздерживаемся, главные страсти преодолеваем: гнев, жадность, гордыню, похоть… Время, чтобы на жизнь свою посмотреть, переосмыслить, грехи осознать.
— И много у тебя грехов? — спросила я, не зная, что сказать.
Не сильна я была в религиозных вопросах. Жила телесным, земным, не возвышенным, высокодуховным, и считала это правильным.
Невозможно врачу верить в бога — так я считала. Или ты борешься за жизнь и здоровье человека, или перекладываешь на плечи высших сил. Я предпочитала бороться.
— Хватает, — криво усмехнулся Митрофан. — Особенно в последнее время, как тебя встретил… не дают покоя мысли… — посмотрел он прямо.
Настолько красноречиво, выразительно, что у меня выступили мурашки на руках.
— Нас воспитывают с мыслью, что близость возможна только в браке. Понимаешь? — продолжил он после напряжённого молчания.
— Для продолжения рода, — горько усмехнулась я злой иронии.
Какая же я «счастливая», хоть самой себе завидуй. Собрала весь паноптикум мужчин.
Шлюха в штанах — был. Мелочный предатель — был. Теперь — …монах.
Кто следующий? Солнцеед? Гуру по восстановлению женской энергии?
— Не только, для удовольствия тоже. Иначе бог нас как-то иначе бы создал, сродни животным. Мы не псы на собачьей свадьбе, секс не только для тела, продолжения рода, — намеренно повторил мои слова, — но и для души, сердца. Близость соединяет, оставляет след. Никто мне права не давал оставлять след в душе, в жизни женщины, которая мне не предназначена. Ей с этим жить…
Митрофан не отводил прямого взгляда от меня. Я же не знала, как реагировать, что говорить, говорить ли…
Злиться, смеяться, плакать, спорить?
— Я, Надежда, не зверь, перетерпеть могу и должен — это правильней, чем позволить слабину, пойти на поводу собственной слабости, похоти. Другому человеку потом жить с грехом на сердце. Не понимаешь? — вздохнул он. — Секс в браке должен быть, чтобы перед самим собой, людьми не стыдно, чтобы добром жить, без груза за пазухой. Так меня учили, так я стараюсь жить.
— В смысле?.. — как в замедленной съёмке моргнула я несколько раз. — У тебя кроме жены никого не было? — прошептала я. — Ни до, ни после?
Митрофан же шутит, да?
Такого не бывает, быть не может, не в наш «прогрессивный» век, со становящейся с каждым годом сомнительней и сомнительней моралью, которая давно превратилась в норму.
Или бывает?..
— До не было, — спокойно ответил он. — Мы молодыми поженились. Познакомились, сговорились, свадьбу сыграли. После… после, можно сказать, было, один раз. Мы должны были пожениться, когда траур по Маше закончился, — криво улыбнулся он. — Как видишь, по сей день холостой. Молодая совсем девочка была, из нашего согласия, потому уверен был, что сложится всё, поторопился, сил на терпение не нашёл. Не железный я, — вздохнул он. — Выходит, прошёлся по её душе, ей теперь жить с этим грузом.
— И всё? — выдохнула я, не скрывая удивления. — Один раз?
— Почему же, — хохотнул нервно Митрофан. — Припёрло как-то, поехал в публичный дом, оказалось, есть такой в райцентре. Мужики рассказали куда идти, что говорить. Пришёл, вывели мне «девочек», я поглядел-поглядел и ушёл.
— Не встал, что ли? — нервно хихикнула я, обхватывая ладонями покрасневшее лицо.
— Почему же, ещё как встал, голые бабы вертятся, а у меня последний раз был в прошлой жизни, считай, — криво улыбнулся он. — Говорю, не железный я, из плоти, крови, страстей и желаний, как все люди, ничем не отличаюсь, а то и хуже. «Девочки» эти… несчастные, больные, если не телесно, то духовно. Одной ногой на том свете стоят, что или кто безвозвратно подтолкнёт любую из них — неизвестно. Одна видно под наркотиками была, самая молодая, красивая, всё глядела на меня с интересом. Взяла бы мои деньги за услугу, купила дозу на них и умерла… или не от дозы, от того, что чаша терпения переполнилась. Ведь не от хорошей жизни они телами торгуют, от нужды, порой не только финансовой. Я кто такой, чтобы стать последней каплей? Кто мне право давал человеческими жизнями распоряжаться, живые души губить, на грех толкать?
— Понятно… — прохрипела я, несмотря на то, что до конца понятно не было.
С таким взглядом на жизнь мне сталкиваться не приходилось никогда в жизни. Переварить услышанное толком не могла, не то что сделать какие-то выводы.
— Идти мне надо, Надя, — после тягучего молчания произнёс Митрофан.
Встал. Я встала следом. Остановилась у двери, упираясь плечом в дверной косяк, безвольно опустив руки вдоль тела…
Сосредоточилась, чтобы не зареветь от невысказанной, совершенно необоснованной обиды, ведь мне всё объяснили, честно сказали, прямо.
По-людски хочет. По-хорошему. Чтобы не стыдно перед собой и людьми. И что-то про душу, да.
Вдруг Митрофан нагнулся под мой рост, не прикасаясь ко мне. Между нашими телами осталось расстояние меньше сантиметра, но осталось. Его свитер едва касался моей блузки — вот и вся близость.
Глаза смотрели ровно в глаза.
Я видела все оттенки светло-голубого, полупрозрачного, с чёрным, расширяющимся зрачком и тёмно-синей, казалось — фиолетовой, каёмкой на радужке.
