— Да, кстати, — добавляет Злобин. — По командировке для твоего Белоконя. Всё нормально, я команду дал, так что скоро приедет. Единственное, я решил всё же ограничиться двумя неделями. Нехорошо боевого командира надолго от дел отрывать. Ну, всё. Теперь беги.
Дают — бери, бьют — беги.
После Де Ниро я бегу к Гурко.
— В ставке разброд и шатания! — сходу заявляет он. — Шеф злой, на тебя тоже, между прочим.
— На меня-то за что? — удивляюсь я.
— Точно не знаю, но у тебя сейчас будет шанс всё выяснить самостоятельно. Иди к нему, он ждёт.
— Ждёт и мечет громы?
— Да, — кивает Гурко. — И громы, и молнии. Но если ты не явишься как можно скорее, будет только хуже.
— Понятно, — вздыхаю я. — Явлюсь, конечно же. Как не явиться? Пошёл, в общем.
— Давай.
— Разрешите, Юрий Владимирович?
Он молча кивает. Губы поджаты, брови насуплены, в глазах лёд. Прям портрет на первую полосу «Правды».
— Доволен? — спрашивает он подождав, пока я усядусь на стул.
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Чем мне быть довольным? Как я отношусь к стилю руководства Михаила Сергеевича вы знаете.
— Знаю? — поднимает он брови. — А как я могу знать? Признаю, я это от тебя слышал, да. Но соответствуют ли твои слова действительности я понятия не имею. Вполне возможно, всё что ты говорил — это хладнокровно спланированная операция Злобина. Не такой уж он и простачок, как мы теперь видим.
— Ну, Юрий Владимирович, это мне впору удивляться, не вам.
— То есть? — произносит он грозно.
— Вы-то его точно простаком не считали, раз поставили вместо себя. Другое дело, вы считали его лояльным, а он вон какую прыть проявил.
— И как я могу тебе верить после всего, что произошло? Я совершенно не исключаю, что его комбинация включала твой последний разговор с Брежневым. Кто знает, что ты ему наговорил.
— В чём-то вы, может, и правы, — задумчиво отвечаю я.
— В чём-то? Интересно. И в чём же?
— Брежнев на меня злится, что я лезу не в свои дела. Он думает, что я к нему втёрся в доверие, чтобы оказывать влияние.
Андропов хмыкает:
— Насмешил. Можно подумать, он ошибается.
— Ошибается, конечно, хотя, можно события и так представить, как вы только что сказали и опровергнуть это будет крайне тяжело. Но не суть. Смотрите, какое дело. Ко мне он в последнее время относится настороженно, но мои предсказания, данные перед ссылкой сбылись. В частности, кончина Суслова. Так?
Андропов не отвечает. Слушает молча.
— Так, — отвечаю я сам себе. — Он возвращает меня к себе и я ему начинаю петь, какой хороший кандидат в преемники Юрий Владимирович Андропов.
— Мне неизвестно, что именно ты ему пел, — качает головой он.
— Ну, допустите, что всё именно так, как я говорю.
— Продолжай.
— Вот, я говорю Брежневу, что, мол, оставляйте всё не на Романова, Гришина и, тем более, Щербицкого, а только на Андропова. При этом, он пока не принял окончательного решения о выходе в отставку. Правильно?
— Допустим.
— Хорошо. А тут происходит напророченная мной кончина Суслова. Прямо двадцать пятого числа, в день моего рождения.
— Двадцать третьего, — поправляет меня Андропов.
— Да, — соглашаюсь я и замолкаю, будто громом поражённый.
Точно! Как я мог забыть! Это же случилось прямо в день моего рождения! Михал Андреич съел таблетку и рухнул бездыханный. Таблетка ему не помогла. Или, наоборот, помогла. Это как посмотреть. Была ведь версия, что Андропов подменил лекарство. Не сам, но его агенты. А теперь-то он двадцать третьего помер, а не двадцать пятого.
Почему так случилось? Не могло это произойти из-за того, что я не назвал точную дату смерти Суслова, а просто сказал, что что он умрёт в конце января? И тогда, не полагаясь на исторический процесс и опасаясь, что из-за определённых изменений, которые уже произошли, Суслов может проскочить роковую дату, Андропов взял и подложил ему отравленную таблетку.
Могло быть такое? А вот хрен его знает, товарищ майор. В нашем деле всё что угодно могло быть…
— Ну, чего ты замолчал? — одёргивает меня он.
— Так вот, Брежнев мог подумать, что я вступил с вами в преступный сговор, с целью продвинуть именно вас в его преемники. То есть, что по факту произошло? Я сказал, что Суслов умрёт. Он разозлился и отправил меня с глаз. А вы Михал Андреичу обеспечили своевременную кончину. И тут я возвращаюсь и говорю, мол, я же говорил, а вы не верили. Теперь будете меня слушать. Даю установку, надо ставить Андропова. Он единственная надежда нации.
Я внимательно слежу за Юрием Владимировичем, но на его лице не дёргается ни один мускул.
— Я про это уже думал, — говорит он. — И если это действительно так, то наше положение незавидное. И твоё, и моё. Я ладно, могу, в конце концов и на пенсию пойти, мой век недолог. А вот каково тебе следить, как мир в очередной раз сползает в катастрофу? Только ещё быстрее, чем раньше…
