— Куда это? — удивляется он.
— Как куда? В Лефортово. Мы договаривались сегодня туда поехать. К Кухарчуку. У меня к нему имеются очень серьёзные вопросы.
— Мы ни о чём не договаривались, — артачится он.
— Верно, — соглашаюсь я, — договорённостью это назвать довольно трудно. Вы мне просто пообещали, а я принял ваше обещание.
— Ничего я не обещал! — повышает он голос.
— Обещали, — не отступаю я. — И мне, и Злобину. Позвоните и уточните. Злобин прекрасно это запомнил. И я запомнил.
Ижбердеев, не долго думая, действительно снимает трубку и набирает номер. Вероятно, номер председателя. Впрочем, попытка оказывается безрезультатной. Он ещё несколько раз пытается дозвониться, а потом с нескрываемой досадой опускает трубку на рычаг.
— Хорошо, — соглашается он. — Едем. Но на разговор у вас будет не более получаса. Даже минут двадцать.
— Ну, что же, — киваю я. — Мне, думаю, для начала будет достаточно.
Мы выходим, садимся ко мне в машину и выезжаем. Ижбердеев молчит, да и я тоже молчу. На самом деле, в изменившихся обстоятельствах Поварёнка можно попытаться использовать. У него большой опыт по сбору и хранению компромата. Наверняка, он что-то знает и про Злобина.
А что ему можно пообещать? Интересно, ему вышка светит или нет? Если да, можно попробовать его из-под расстрела вывести. Если не светит, скостить срок. Или…
— Максим Булатович, — поворачиваюсь я к Ижбердееву. — Вы на какой приговор по Кухарчуку рассчитываете?
— Ни на какой, — хмуро отвечает он. — Следствие ещё ведётся. И пока неизвестно, сколько всего добавится и убавится.
— Ну, а если представить на текущий момент? Что бы ему грозило по вашему мнению, если бы суд был по тем фактам, которые известны на сегодняшний день?
— Я не суд, — отвечает он. — И не гадалка, чтобы выдавать нелепые предположения и сотрясать воздух.
Вот же сучонок! Козёл.
— Но вы же знакомы с делом! — начинаю злиться и я. — Что вы голову морочите? Вы что не знаете за что хотите его судить? Вы вообще работаете с подозреваемым или нет?
Он отворачивается и не отвечает. Вот мудак! Ладно, сука, я до тебя доберусь со временем. Взбесил прямо. Я выдыхаю и тоже отворачиваюсь к окну.
Подъезжаем к Лефортово. Всплывают воспоминания. В прошлый раз я, кстати, оказался здесь из-за Поварёнка. А теперь вот я посещаю его, а он сидит в камере. Превратности судьбы.
В машине у меня лежит бумажный пакет с апельсинами. Парни смотались и купили по моему поручению. Для начала побуду хорошим полицейским. Выражу сочувствие его горемычной судьбе. Попробую разговорить, а там посмотрим.
Мы проходим по мягким коврам, устилающим длинные казённые коридоры. Воздух спёртый. Холодно и душно. Душа мечется, неуютно ей. Ещё бы, в таких местах уютно бывает только определённому типу людей, и неважно, заключённые они или стражники…
Коридоры, решётки, звон ключей, холодные взгляды, безучастные голоса…
— Вот сюда, — говорит конвоир и открывает дверь. — Комната для допросов.
Я захожу и осматриваюсь. Убогое помещение, серые крашеные масляной краской стены, стул, стол, стул. Тоска и безнадёга… Ижбердеев заходит следом за мной.
— Куда? — хмурюсь я. — На выход. Вы присутствовать не будете.
— Это с какой такой радости? — возмущается он.
— С такой радости, — чеканю я слова, — что я так сказал. Недовольство Злобину выскажете. Ясно?
В глазах его вспыхивает злой огонёк, но по какой-то причине он решает не обострять и выходит вслед за сержантом, приведшим нас сюда. Размечтался, что будет уши греть. Хрен ему.
Я сажусь за стол и достаю из пакета один апельсин. Оранжевый, большой, толстокорый. Перебрасываю несколько раз из руки в руку. Прохладный, шершавый… Подношу его к носу и вдыхаю запах. Так пахнет жизнь. А здесь, в этой крепости запахи совсем другие. Здесь стоит запах смерти, медленной и неотвратимой…
Дверь открывается. Сердце ёкает. Сейчас мне придётся хорошенько постараться, чтобы извлечь из этой встречи…
— Проходим! — как щелчок кнута раздаётся голос конвоира. — К столу! Кухарчук, к столу я сказал!
Тот безропотно подчиняется, не поднимая глаз, подходит к столу и опускается на стул.
Мать твою за ногу! Да как так-то! Да, что же это такое! Я вскакиваю из-за стола и подбегаю к уже закрытой двери. Подбегаю и начинаю изо всех сил колотить по толстому холодному металлу. Дверь гудит под моими ударами, как большой неповоротливый колокол, посылая тревожные гулкие волны по всему Лефортовскому замку.
— Сержант! — кричу я. — Ко мне! Мы закончили!
Мы закончили. Или только начали. Не знаю.
— Ты кто такой? — спрашиваю я у худого немолодого человека с потухшим взором.
Он ничего не говорит.
— Ты меня слышишь? — подхожу я к нему. — Кто ты?
— Кухарчук, Пётр Николаевич, — очень тихо отвечает он.
— Понятно, — пожимаю я плечами и кладу перед ним апельсин. — Держи.
— Спасибо, гражданин начальник, — отзывается он, не поднимая головы.
— Как ты здесь оказался? Мне можешь сказать. Я попробую тебя вытащить.
— Кухарчук, Пётр Николаевич, — повторяет он и, секунду помолчав, добавляет. — Спасибо, гражданин начальник.
— Ты в одиночке сидишь? — спрашиваю я.
